Книга Ковчег-Питер, страница 108 – Анатолий Бузулукский, Анна Смерчек, Вадим Шамшурин, и др.

В этом виноват только я – ребята ни при чем. Тех – двое, этих – трое. Я – один. После Веры никого небыло. Два года! Эти не застали ее. Те застали, но уже не помнят.

Окруженный парами и любовью, я сторонюсь себя на людях. Странное, наверное, зрелище: приходит один, выходит один, выносит мусор один, идет с пакетом еды один. Высокий, спортивный. Ни разу с девушкой.

Однажды ехал в лифте с горшочком алоэ – соседи № 2 старались смотреть в стену. Другой раз – с новым стулом.

Да, они видели меня с людьми. С мамой – она прилетала в гости. С грузчиком – он привез мешок картошки, вместе ворочали до двери: поддавшись на зазывное объявление о «свежей картошечке с доставкой на дом», я заказал сдуру целый мешок – 33 килограмма, половина оказалась порченой.

Мне хочется сказать что-то о себе соседям № 2. Развеять миф о нелюдимости.

Например, поинтересоваться наконец: «Мальчишка… А как зовут?» И сказать обязательно: «И у меня пацан. Нет, живет не здесь». И поставить аккуратную точку.

Одно время хотел было добавить: «Развелся». Но потом понял, что наличие ребенка, а значит, возможно, и жены добавит веса и пространства для фантазии моей позиции.

Пока не сказал, пока глотаю воздух. Скажу. Тогда и ходить, и бегать, и жить будет легче. Не вечно же прислушиваться, выходя. Или делать паузу в пять минут, когда снаружи хлопнула дверь тамбура, а ты опаздываешь. Или ругать лифт, когда он вдруг задерживается с неприличным опозданием. Потому не судите меня слишком строго, соседи. Живи я не один, я давно и с радостью бы познакомился с вами и явно перекидывался бы беззаботным словом, без каменных и зверских морд уж точно. И шумел бы в тамбуре – такой нрав. И кричал бы у лифта: «Что купить, ты говоришь, два лимона?» И выходил бы на общий балкон – посмотреть на город с высоты двадцать первого этажа, полюбоваться небом, встретить рассвет, ради которого просыпался рано утром, как только переехал, когда были вместе с Верой.

А так – затравленно вхожу-выхожу. Сам на себя уже гляжу с подозрением – человек в футляре. Тяжелый, боязливый, мутный. Почему один? Так не бывает.

Все бывает. С теми, кто с Верой пересекся, – все бывает. С теми, кто пересекся со мной, – тоже бывает все.

Несколько маленьких радостей у меня есть в ночи.

Одна – ночные полоски света на потолке. Они появляются и расходятся пучками. Заглянули к тебе в гости, побежали-побежали вместе с неопознанными летающими объектами вовне. И исчезли – ночные солнечные зайцы.

Это из детства гости. То немногое, что пришло из детства, продравшись сквозь года и города. Мы в Кызыле на третьем этаже жили. Машина ночью проехала, и у тебя по стенам и потолку полоски света в разные стороны, из-за штор. По-домашнему так, приятно, словно по голове тебя ласково погладили.

В Петербурге когда впервые увидел – не поверил. Не было никогда, и вдруг – на тебе! Откуда? Внизу торговый центр, машин нет. По крыше только если? Катаются, светят фарами: «Приказано передать привет!»

Или компания за окном прошумела – смех, гомон, женские пьяненькие крики. Накатилось, как волна, и смолкло. Только эхо в ушах осталось. Как в том же Кызыле двадцатилетней давности, когда на улице – люди с празднеств, погуляли, хохочут. Или в курортном городке каком благоухающей ночью под окнами пансионата.