Книга Ковчег-Питер, страница 105 – Анатолий Бузулукский, Анна Смерчек, Вадим Шамшурин, и др.

Мидия посмотрела на меня снова и сказала вдруг:

– Антон, ты прости меня. Я не хотела тебя обидеть, конечно же.

И тогда я ответил:

– И вы простите, Лидия Пална, за все. И за то, что мы называли вас мидией. Вы – мидия, потому что вы хрупкая и закрываетесь от того, что может вас ранить. А ранить может многое, я же понимаю.

Помолчали как-то неловко.

– Так, значит, вас завтра выпишут?

– Да, но я останусь еще на больничном.

– Поедете к себе в Дубки?

Она вздохнула, пошаркала резиновыми тапочками по больничному линолеуму.

– Я не так уж привязана к этому домику. Знаешь, я пока тут лежала, подумывала, что, может быть, лучше даже продать дачу. У тебя случайно кто-нибудь из друзей недвижимостью не занимается?

Я набрал полные легкие воздуха и почувствовал, как это больно. Не только из-за синяка. Потом ответил:

– Нет. Нет у меня таких друзей.

– А знаешь, Антон, я ведь очень любила когда-то поездки к морю. Они были для меня тем самым праздником, о котором ты говоришь. Праздником с большой буквы. Но потом эта дача каждый год… Пришлось отказаться от этих поездок.

– Ну, если с вашей гипертонией не вредно плавать, то надо поехать, конечно!

Лидия Пална вдруг опустила голову, улыбнулась и призналась:

– Ты знаешь, Антон, а я ведь плавать-тотолком и не умею. Но мне очень нравилось просто гулять по берегу, любоваться видами, дышать морским воздухом.

– Вы не умеете плавать? – я решил сначала, что она шутит. – Это как так? Вы же Мидия! Вы должны себя очень уверенно в воде чувствовать!

– Ну вот, представляешь себе, а я совсем не плаваю, – покачала головой, смутилась совсем не по-учительски. Я ее такой никогда не видел: вдруг никакой строгости, никакой шершавости. Она сидела рядом со мной в этом своем халатике, светлые волосы перышками топорщились над смявшимся воротником, руки лежали на коленях, безропотно, раскрытыми ладонями кверху. Неужели это она, наша класснуха, наша непогрешимая Мидия? Я не сдержался и начал беззвучно смеяться. Не над ней, а над тем, как мы сидели рядом на этой больничной койке, через восемь лет после выпускного, после всей ее алгебры с геометрией и классных часов, на которых она рассказывала нам, как надо правильно жить.

– Что, правда? Совсем не умеете плавать?

Лидия Пална обиженно поджала губы. Потом вздохнула и наконец тоже улыбнулась. А я не мог остановиться и начал смеяться в голос, держась за бок, потому что смеяться было больно. Лидия отвернулась, замахала на меня рукой, но ее тоже уже накрыло. Мы сидели рядом и хохотали, сначала стараясь сдерживаться, но потом уже во весь голос, утирая слезы. Соседки по палате смотрели на нас, кто с удивлением, кто с недовольством, а мы все смеялись, смеялись как сумасшедшие.

За стеной плачет ребенок. Год-полтора от роду. Со стороны ванной. Мальчик.

Первый раз заревел неделю назад. Ночь, и вдруг этот душераздирающий крик, точнее – вой. Испугался чего-то? Страшно? Я долго не засыпал, прислушивался: что там? в порядке все?

Мальчик стал плакать каждую ночь. Сначала всхлипывал, а потом ревел – неутешно, долго. Всякий раз за стеной слышались взволнованные голоса родителей, особенно отца.

Вчера я зашел в ванную перед сном, громко харкнул, больной. И снова услышал знакомое хныканье. Малыш испугался меня: я рычал как волк. Ты спишь, нервное впечатлительное создание, а тут в ночи это ужасающее кряхтение. Волк? Бабай? Или Мойдодыр какой-нибудь? Кто докажет крохе, что это всего лишь припозднившийся сосед за стеной прочищает горло.