Книга Время сержанта Николаева, страница 55 – Анатолий Бузулукский

— Я молчу. Успокойся.

— Почему успокойся? Ты думаешь, у меня сердце не болит о детях? Ты думаешь, я от своих ушел без боли? Я им помогаю. Они у меня в золоте купаются. И другим я тоже помогаю. Но ведь у них имеются папы и мамы. Пусть они тоже крутятся. Пусть что-то делают. Шахер-махер, шухер-мухер, не важно.

“Все хорошо, нервный тик праведности”, — думала Наташа, — но зачем он так коверкает речь, ведь он, кажется, русский, Эдуард Михайлович, правда вырос на Юге.

— Это что, по-твоему, нормальный отдых для детей? Этот бардак? — продолжал он. — Здания нуждаются в капитальном ремонте, крыши текут, сантехника гнилая, теплотрассу нужно менять, дороги, — он постучал носками туфель по треснутой бетонной плите, — надо тоже делать. Стадион весь в кочках. Везде заросли. А в помещениях нормальная, ты думаешь, мебель? Ты думаешь, детям приятно в таких условиях жить? По десять человек в комнате, как в казарме. Я своих детей даром бы сюда не пустил.

— Ты давно не звонил Шамилю? — перебила она его на излете.

— Он мне звонил вчера. Он помнит твою просьбу. Не гони лошадей. Сказал, что на следующей неделе встретится с тем человеком. Ты же знаешь, если Шамиль пообещал, он сделает. Это не какой-нибудь...

— Спасибо, Эдик. Не кипятись. Ты, кажется, тут всех перепугал. Ни одной души не видно.

Она погладила его по теплой лысине, и он не отшатнулся.

— Э! Бездельники. Пьянь да рвань. Всех пинком под зад, — сказал он тише и спокойнее.

— Ах, какой смелый! — сказала она и взяла его под руку. — Машину не уведут? Пойдем, пора ехать. Кушать хочется.

Их рыжие кожаные куртки терлись друг о друга с той степенью вкрадчивости, с какой, мы знаем, могут соприкасаться лишь родственные души. А когда Эдик обнял ее за талию, а она обняла за талию Эдика, их куртки в месте стыка совсем примолкли, только иногда, когда Эдик с Наташей преодолевали взгорок или канаву, попискивали то ли от удовольствия, то ли от нехватки воздуха.

С некоторой алчностью, проходя мимо Дворянского гнезда, Эдик и Наталья осмотрели балюстрадуи колонны явно пустующего, заколоченного дома. Здесь же, у крыльца Дворянского гнезда, Наташа обнаружила в траве у поваленной березки сразу три почти одного роста подосиновика. Они были такие ладные крепыши, что она растрогалась, закричала и захлопала в ладоши. А Эдику, не видящему красоты и подспудного смысла в грибах, пришлось лишь снисходительно поцеловать ее губы, полные детского восторга.

Он вспомнил вчерашний разговор у замдиректора того предприятия, которому пока еще принадлежало это чудесное место площадью в 20 гектаров. Поначалу, когда они только познакомились неделю назад, Эдик был и польщен, и встревожен тем странным заискиванием, с каким его как будущего арендатора встречало руководство предприятия; тот же замдиректора Павел Андреевич, огромный робеющий медведь с втиснутыми почти что в череп, маленькими, как будто обкусанными ушами, в закапанном синем галстуке, с дырами под мышками пиджака, тот же председатель профкома, человек безвольный, с изумительно бугристым, красным и добродушным лицом, который, несмотря на свою двойную фамилию (то ли Кочедык-Мясницкий, то ли Кочедык-Толстой), почти целиком сидел во внутреннем кармане пиджака замдиректора. Может быть, это он прогрыз ему прорехи под мышками? Или сидел в другом месте, под каблуком у своей заместительницы, Курвик Ларисы Игнатьевны, вот уж воистину самой приветливой заместительницы на свете. Как она громко смеялась, сдерживая одышку и колыхание своей полногрудой комплекции, как она по-свойски подмигивала Эдику, поглаживая рукав и плечо Павла Андреевича, который что-то вдруг заупрямился, а следом за ним раскис и заартачился Кочедык-Мясистый! Но стоило этой хохотушке Ларисе Игнатьевне потрепать по спине Павла Андреевича (“ну что вы, Павел Андреевич, какой бяка”), как и он оттаял и Кочедык воспрял. Одним словом, предварительное соглашение, протокол, подписали, ударили по рукам, вспрыснули привезенным Эдиком коньячком.