Книга Бывшие. Правило трёх «Н», страница 39 – Чарли Ви

Машина летела по трассе, словно за нами гнались черти. Раньше я не понимал, почему Лера так спешила, её почти панического желания поскорее домой. Теперь понимал. И гнал машину быстрее, потому что эта спешка стала и моей.

Дочь.

Слово отдавалось в груди глухим, оглушительным гулом, перекрывая шум мотора. Дочь.Четыре года. Четыре года я не знал. Четыре года где-то жила девочка. Моя кровь. Моя плоть. И я даже не подозревал.

Как же так получилось, старый дурак?— вопрос бился в висках в такт дворникам. — Как я позволил ей уйти?

Руки сами сжали руль, вымещая на руле всю злость. Я всегда держал в поле зрения. Всегда.

Ещё до свадьбы, когда она была студенткой и возвращалась с вечерних пар. Я тогда уже работал в органах, имел немного власти. И использовал её. Отправлял патруль, чтобы те проезжали по её улице, докладывали, дошла ли до дома. Следил, чтобы никто не приставал. Потом, когда мы были вместе, это стало привычкой. Знать, где она, с кем, чтобы с ней всё было в порядке. Я всегда присутствовал в её жизни. Всегда. Даже когда физически отсутствовал.

А потом... потом был тот проклятый день. Её глаза, полные слёз и презрения. Моя собственная, удушающая вина. И злость. Глупая, животная злость на неё за то, что не простила. Не дала шанса.

Я тогда, как идиот, решил: «Хорошо. Живи без меня. Посмотрим, как ты справишься».

Я вычеркнул её. Перестал звонить. Перестал следить. Дал ей возможность жить самой, втайне надеясь, что она не сможет. Что сломается. Что вернётся.

А она не сломалась. Не вернулась. Она справилась. Более чем. Она подняла на ноги нашу дочь. Одна.

И эта правда жгла сильнее, чем клеймо предателя. Предателем я был одну ночь. А она... она все эти годы была матерью моему ребёнку. И лишила меня права быть отцом. Не из мести, нет. Из холодного, трезвого расчёта. Чтобы защитить девочку. От меня. От того хаоса, что я принёс в её жизнь.

Я бросил взгляд на неё. Она сидела, прижавшись головой к стеклу, и смотрела вдаль. Хрупкая, измотанная, но со стальным стержнем внутри, который я когда-то так любил и который теперь так ненавидел за её силу.

«Жестокая», — сказал я ей. Да. Было жестоко. Но, чёрт побери, было ли у неё право на эту жестокость? После того, что я натворил? Не знаю.

Мысли путались, гнев на неёсмешивался с яростью к самому себе, а под ними клокотала какая-то новая, дикая и пугающая надежда. Дочь.У меня есть дочь. Её зовут Катя. Она рисует и ждёт маму.

Я резко прибавил газу. Теперь мне было не до выяснений отношений. Не до обид и претензий. Все эти годы я был мёртв для неё. Теперь я знал. И я должен был увидеть её. Увидеть свою дочь. Всё остальное — вся боль, всё прошлое — могло подождать. Сейчас нужно было просто мчаться вперёд. Домой.

И хоть я гнал машину как одержимый, в Омск мы въехали уже после десяти. Прокля́тые светофоры, словно назло, загорались красным именно перед нами, отмеряя мучительные секунды ожидания. Каждая из них была каплей раскалённого свинца на моё терпение. Наконец — знакомый дом, её двор. Я заглушил мотор, и в наступившей тишине зазвенело в ушах.

— Можно, зайду? — спросил я глухо. За эту долгую дорогу я успел перегореть. Первобытная ярость сменилась тяжёлым, холодным осознанием. Я мог, конечно, не спрашивать. Вломиться, как хозяин. Но право на это я потерял пять лет назад.