Книга Измена. У него другая семья, страница 87 – Диана Фад

— Еще одно слово… — ругаюсь я, а дальше уже только стоны и глухие крики. У нас медовый месяц, как никак. И пусть пока вот так, не на тропических островах, но мы и здесь найдем чем заняться. Главное, чтобы мужчина был «правильный».

Просыпаюсь от звука двух любимых голосов. Один пищит, а второй тихо так успокаивает, ласково, нежно. Никогда бы не подумала, что Любимов может так ворковать с младенцем. Ловлю себя на мысли, что как со своим, и тут же отбрасываю. Свой он для Сергея, даже ни секунды не собираюсь сомневаться. И мы уже почти забыли, что физически у нашего сына другой отец. Сергей — отец нашего Макара, только он.

— Ну вот, разбудили нашу маму, — Сергей поворачивается ко мне, с сыном на руках, — Ну ты даешь, спящая наша красавица. Три часа уже с ним сижу, а Макарка, между прочим, есть хочет.

— Давай его сюда, — тяну руки к сыну и тут же получаю драгоценный кулек.

Сергей передает мне осторожно, придерживая головку. Садится рядом, пока я прикладываю к груди. Молока еще мало, поэтому Макарка пыхтит, трудится. Какое же это волшебное чувство, когда кормишь своего ребенка. Первая неделя после родов, а я каждый раз уплываю в какой-то счастливый мир, когда кормлю Макара.

Сергей сидит, подперев подбородок рукой, и смотрит на нас, любуется.

— Знаешь, Ритка, если бы мне кто сказал, что я буду, как дебил пялится на грудь любимой женщины и возбуждаться, только не так, а по-другому как-то, я бы пальцем у виска покрутил, — мечтательно произносит Сергей, вызывая во мне глупое хихиканье.

— А с Аней у тебя такого не было?

— Лида не кормила ее. Сказала, что ей мешает быть привязанной к ребенку. Я настаивал, даже прочитал лекцию о пользе материнского молока, но мне сказали, что я ничего не понимаю в современных молочных смесях для кормления. Они, мол, не уступают в питательной ценности. Лиду было трудно в чем-либо убедить. Да и не хотел я любоваться на ее грудь, — хмыкает Любимов.

— И как же ты возбудился? — поднимаю бровь, и даже Макар перестает на секунду есть.

— Я же сказал, это не желание обладать тобой, не обольщайся. Хотя, надо сказать, что за неделю после родов я готов пристроиться вместо Макара и заявить о своих правах.

— Извращенец, — фыркаю я.

— У меня сейчас другое чувство. Ты была в музее, где выставлены произведения искусства?

— Ну? — чувствую какой-то очередной подвох.

— Там была картина или статуя, которая вызывала в тебе восторг?

— Допустим…

— Это не то, — смеется Сергей.

— Да ну тебя, говори уже, а то ходишь вокругда около.

— А, нашел. По телевизору показывают детеныша тюленя. Такие белые, пушистые. Смотришь — и улыбка до ушей. Няшность в душе зашкаливает. Ты вроде бы мужик, не надо тебе вот этих вот соплей. Сидишь и смотришь, улыбу давишь, а в душе тюльпаны цветут.

— Ох, иногда я тебя лучше бы не слушала, — склоняюсь к уснувшему сыночку и целую губами в пушистую макушку, вдыхаю сладкий младенческий запах.

— Уснул? Дай мне, а? — тянется руками Любимов.

— Я тоже подержать хочу, — дую губы.

— Подержишь, пока я на работе, а сейчас, дай сюда.

Отдаю сына любимому мужчине и смотрю с улыбкой, как он ходит с Макаркой на руках по комнате и что-то там бубнит на своем, мужском. И от этого так щемит нежностью, что слезы наворачиваются. Не думала, что Любимов настолько станет отцом чужому сыну. И, словно подтверждая мои слова, тихо вибрирует мой телефон на тумбочке у кровати. Поморщившись, беру трубку, а Сергей выходит из комнаты.