Книга Измена. Ты моя тайна..., страница 67 – Диана Фад

— Серег, там сейчас скорая приедет, авария, — быстросообщаю другу.

— Почему к нам? — коротко интересуется Любимов, — Ты всех по пути собираешь? — слышу в его голосе улыбку.

— Там Вера, а Маша еще в машине. Зажата как в консервной банке, — сам не верю своим словам, что произношу. Это словно сюр какой-то.

— Понял, — тут же отбрасывает шутки Сергей, — Маша…

— Ничего не знаю пока, не достали еще. Я сейчас Виноградскому позвоню.

— Добро, лечу в клинику обратно.

Обрываю звонок и лезу к Маше в машину через выпрямленную заднюю дверь, что уже открыли, точнее, почти вырвали из корпуса. Сгибаюсь в три погибели, чуть ли не упираясь лицом в свои ноги. Просовываю руку в небольшой просвет между крышей и подголовником водительского сидения, которое тоже смято. Понимаю, что при таком раскладе… Обкатывает страхом, да так, что волосы на голове встают дыбом, а в груди разливается боль.

На ощупь пытаюсь найти Машу, хотя бы ее шею или руку. Мне срочно нужен ее пульс, иначе я задохнусь сейчас в этой коробке. Прощупать, найти, почувствовать, что этот самый пульс есть, что она жива, что пусть вся переломанная, но жива. Рычу от досады, когда натыкаюсь только на обшивку и железо, ничего не вижу и не слышу, рядом работает специальная техника. И вдруг крыша надо мной рывком идет вверх, и я практически ныряю в образовавшийся проем, касаясь скрюченного тела Маши. Дрожащей рукой прикладываю пальцы к окровавленной шее. Никогда у меня не дрожали руки, никогда. У меня, у хирурга, они вообще не должны дрожать, а здесь тремор бьет, что ничего не могу нащупать. Скользят по крови, пока не нахожу ее, эту главную в моей жизни вену. Пожалуйста, пожалуйста, господи, если ты все же есть, дай мне эти толчки крови под кожей. Но… Пульса нет.

Любимов

— Готовим две операционных, — врываюсь в свое отделение как вихрь, на ходу отдаю приказы.

Хорошо, что мои коллеги приучены к таким экстренным ситуациям, уже вызвали анестезиологов и операционную группу.

— Сергей Геннадьевич, профессор Виноградский звонил, — как о божестве сообщает мне первая операционная медсестра, что почти бежит со мной рядом, едва поспевая за моим широким шагом, — Подъезжает.

— Отлично, — стягиваю с себя пиджак и иду в свой кабинет. Достаю чистую форму.

Переодеваюсь, стараясь не думать о том, каким сюда приедет Матвей. Мне еще предстоит с ним разговор, я уверен на все сто, что он сам полезет оперировать своих девочек. Нельзя, сейчас ему нельзя никак. На нервяке наделает ошибок.

Первой привозят Веру. Принимаю девочку сам, бегло осматриваю, сопровождаю в кабинет рентгена и УЗИ. Отмечаю, что врачи скорой сработали профессионально, но меня беспокоит дыхание девочки и ее синюшный треугольник у губ. Явно что-то в груди неладно, раз кислорода не хватает. Тороплю узистов, сам смотрю в экран.

В кабинет входит Виноградский. Вот в возрасте человек, а собран, без лишней торопливости. Таким и должен быть профессионал, в любой ситуации.

— Сейчас привезут Машу, маму девочки, — поясняю ему, и тот кивает, ничего не спрашивает. Тоже смотрит на экран УЗИ.

— Тут знаешь, что делать, — говорит мне и я с ним соглашаюсь.

Виноградский уходит готовиться к операции, а я сопровождаю Веру до операционной. Тут в коридоре уже мечется Матвей. В глазах безумие, движения нервные, суетливые. Одежда в беспорядке, с пятнами крови.