Книга Измена. Ты моя тайна..., страница 75 – Диана Фад

— Сергей Геннадьевич, вы профессионал в своей области, а я в своей, — горячился Сиваков, высокий, худой, седой на всю голову, — Мне же нужно залезть к ней в горло глубоко, возможно, будет больно. Местный наркоз не покроет такую площадь.

— Уколем глубже, — сопротивляется Любимов, — Нельзя ей сейчас общий, Игорь Михайлович.

— Да вижу, — с досадой отвечает Сиваков, — Потерпишь?

Все поворачиваются ко мне, а я от страха неожиданно киваю.

— Я ее держать буду, — сообщает радостно Матвей, отчего получает от меня гневный взгляд, — Упс.

Замолкает, смотрит виновато. Завтра операция у Татьяны Семеновны, сегодня у меня. Как он вообще со всем этим справляется? Привез меня в больницу, в отделение лор-хирургии и сидит тут со мной целый день. Я его уже и прогоняла, чтобы побыл с матерью, но Матвей упирается, говорит, что на ночь к ней поедет. Причем Татьяна Семеновна в другой больнице, уже в кардиологии. Мне его очень жалко, особенно последнее время. Я вижу, как он устает. Да и Любимов сейчас ему не помощник, Риту положили к нам в клинику на сохранение. Последние дни идут, а она двоих носит. Резко упал гемоглобин, Изольда перестраховывается, а дома у Любимовых считай еще двое детей. Но на все мои просьбы и уговоры Матвей не реагирует, просто молча делает свое дело.

— Ничего, Маша, потом домой поедем, я уже и кровать специальную поставил, чтобы ты могла садиться. Выпросил у нашего завхоза старую, — радостно заявляет Матвей, а у меня слезы наглаза наворачиваются, — Игорь Михайлович, может, у нее что со слезными протоками? Постоянно плачет, посмотрите?

Сиваков хмыкает, продолжает ощупывать мое горло, заглядывает внутрь. Затем снова говорит Любимову и Матвею, что и как будет делать. Я уже не слушаю, смотрю в окно, где вовсю валит белый и пушистый снег и так мне сказать об этом хочется. Передать красоту пушистых снежинок словами, что я, и потерпеть уже готова. Дайте мне возможность говорить, я на все согласна.

И вот день операции. Чувствую, как горло мажут прохладным раствором, затем обкалывают, вливая анестезию. Кожа становится словно деревянная, а язык по ощущениям больше в два раза. В горло встает расширитель, который я уже чувствую смутно.

— Здесь и здесь сделаю небольшой прокол, будет не видно, — показывает мне на коже Сиваков. Взгляд внимательный, сосредоточенный. Его пальцы не ощущаю, но все равно киваю.

Закрываю глаза, сжимая что есть силы руку Матвея. В ответ теплое и крепкое пожатие. Я успокаиваюсь. Пока мне не больно, но даже если и начнется, я потерплю, обещаю сама себе.

Ошиблась я. Через какое-то время боль пришла. Словно внутри горла меня резали на живую. Сдерживаюсь, чтобы не дергаться, и пытаюсь лежать спокойно. Лишь сжимаю руку Матвея еще крепче, а по щекам слезы опять текут, но я их не могу остановить.

— Ей больно? — с тревогой спрашивает Матвей, который кидает взгляд на мое лицо.

— Больно, — соглашается Сиваков.

Мне кажется, что операция длится уже несколько часов, хотя на самом деле проходит почти час, когда Игорь Михайлович поднимает руки в перчатках.

— Молодец, — улыбается он мне, а меня неожиданно вырубает.

Нет, я не теряю сознание, просто падаю в сон, совершенно независимо от меня.

Просыпаюсь лишь через сутки, когда около меня сидит почему-то Любимов. Поднимаю на него тревожный взгляд.