Книга В Питере - жить? Развод в 50, страница 31 – Евгения Серпента

Я встаю, едва не сбив с ног того самого парня в косухе, подошедшего сзади.

— Дамы, — он изображает клоунский поклон. — Позвольте представиться, Даниил Андреевич Ветров. Можно просто Данила. Отправлен доставить вас во святая святых. Батюшка мой так и сказал: смотри, Даня, отвечаешь за девушек головой.

Мы стоим буквально нос к носу, и я могу рассмотреть его в деталях.

Вроде, взрослый уже, но лук как у подростка. Пепельный блонд на черных корнях, подбритые виски, укладка гелем, жирно подведенные глаза. Хотя нет, это не подводка, а ресницы такие — густые, длинные, черные. Глаза, конечно, что-то с чем-то: бледно-голубые, прозрачные, близко посаженные. Никогда таких не видела. Или все-таки видела?

Крутится какая-тоассоциация, никак не могу поймать.

Мама встает, берет сумку, смотрит на меня вопросительно.

— Я, вообще-то, ухожу, — говорю ему.

— Куда это еще? — возмущенно спрашивает он, по-собачьи наклонив голову набок.

Ну конечно! Хаски! Черно-белая масть и бледно-голубые глаза в черной обводке!

От этого открытия не могу сдержать улыбки, и он улыбается в ответ, ясно и тепло.

— Вообще-то, никуда вы не уходите.

Поймав за локоть, Данила ведет меня за собой. Ловлю мамину усмешку. Она идет следом.

Прекрасно, взяли в коробочку. Ладно, посижу немного и уйду.

За резной перегородкой небольшой зал, где накрыт длинный стол. Народ сидит плотно, человек тридцать или около того. Данила подводит нас к двум свободным местам в центре, сам обходит стол и садится рядом с отцом напротив.

Мамин сосед, бритый наголо толстячок в прямоугольных очках, вскакивает и бросается ее обнимать. Ну да, один из гитаристов.

— Шурочка! — вопит он, перекрывая музыку. — Вот это сюрприз!

Мама терпеть не может, когда ее так называют.

— Витька! — Она щиплет его за пузо. — Я польщена. За столько лет ты не забыл, как я ненавижу быть Шурочкой.

— А ведь я первым положил на тебя глаз. Ровно тридцать лет назад. Но Ветер, сука, сказал, что у него право первой ночи, потому что он именинник.

— Зух, хорош пиздеть! — морщится тот. — Это не я сказал, а ты. Что у меня право. Нефиг было клювом клацать.

Он обводит стол глазами, и это замечает Данила. Говорит тихо, но тут музыка как раз замолкает, и я слышу:

— Бать, мама сказала, что все понимает, но ей было бы некомфортно. И вообще не хочет мешать. Поэтому поехала домой.

Мама тоже слышит. И спрашивает, так же тихо:

— Вероника?

— Она до сих пор мой администратор, — кивает Ветер.

У меня такое чувство, что подглядываю в чужую… ну, может, не спальню, но квартиру. Через окошко. В чужую жизнь, о которой ничего не знаю. Снова становится неуютно и снова хочется уйти. Но раз уж пришла, придется побыть хотя бы немного.

С другой стороны от Ветра сидит ударник — бородатый мужик с цыганской серьгой в левом ухе. Упомянутой в сети подруги-модели что-то не наблюдается. Кстати, и той кисломордой девицы в синем платье тоже нет. С бородатым мама знакома, они перебрасываются улыбками и репликами, все остальные поглядывают на нее с любопытством.

— Саша, познакомь нас с дочкой, — спохватывается Ветер. — Вы очень похожи.

— Лика, — представляюсь я и ловлю взгляд Данилы. Вполне такой заинтересованный взгляд.

Вообще-то мне никогда не нравились такие раздолбаи, но сейчас я вдруг чувствую себя отличницей, которую неожиданно чем-то зацепил второгодник-хулиган. Любопытство и опаска. Может быть, при других обстоятельствах… Но завтра вечером уезжать, так что абсолютно не имеет смысла.