Книга В постели сводного брата, страница 78 – Саша Найт

– Получится, если захочешь. Как ты чувствуешь себя? – запинаюсь, как будто говорю не то, что надо.

– Нормально.

Нормально.Эдакий условный знак: мне скверно, но тебе не захочется всё это знать, а я не собираюсь рассказывать об этом. Это «нормально» означает, что не стоит больше ни о чём спрашивать. Как волшебное заклинание, чтобы человека оставили в покое.

Но я не хочу оставлять его в покое.

– А если честно?

Марк издаёт звук, очень похожий на ироничное фырканье. Только иронии в нём примерно ноль целых ноль десятых. Он всё ещё стоит, привалившись к открытому на балконе окну, затягиваясь и выдыхая едкий дым в вечерний воздух. Я же сажусь прямо на пол, на ворсистый ковёр, обнимая себя за колени руками.

– Много ты слышала? – сводный сдерживает голос, хотя чувствуется, что собирался громче и эмоциональней. – Собираешься жалеть меня, после того, как я угрожал тебе? Прекрати быть такой добренькой, Романова!

Замечательно.

Замечательно,потому что Коршунов наконец-то показывает свои истинные эмоции. И, кажется, это движение с мёртвой точки. Что-то похожее на то, что он готов раскрыться. Хоть и сложно, но нам обоим необходимо.

– Почти ничего… Только ваши последние слова…

В ответ он кивает. Отходит от окна, достаёт с полки плед, накидывая мне на плечи, и садится рядом. Прикладывается к бутылке. Бусинка сразу же залезает к нему на колени. Не сдерживаю смешок, когда вижу, как собачка ластится к сводному, просовывая голову под руку и явно намекая на ласку.

– Меня бесит это животное, знаешь же. Чего ей надо? – раздражённо выдаёт Коршунов.

– А ей ты нравишься. Просто погладь.

Беру за руку и кладу на пушистую спинку.

– Вот так, – провожу своей рукой вместе с Марком по шёрстке. Бусинка тут же выгибается, подставляясь под нежность. – Видишь? Это приятно. Учёные доказали, что, когда гладишь собаку, снижается уровень стресса и повышается гормон счастья.

– Бред, – устало отнекивается сводный, но водить рукой по спинке животинки продолжает. – Я бы предложил тебе выпить, Романова, но знаю, что ты почти не пьёшь. Да и пить уже нечего.

Он тихо хмыкает себе под нос, без какого-либо выражения на лице, когда я с недовольством гляжу на бутылку, прозрачная жидкость в которой стремительно уменьшается. Даже сейчас Коршунов в своём репертуаре, слишком упрямый, чтобы показывать, как ему тяжело.

– Может, не стоит жить прошлым? Если всё отпустить и двигаться дальше… – робко начинаю я, но договорить боюсь. Закусываю губу.

Он пытается выглядеть спокойно, но без толку. Нарастающей злостью сына Нины можно подзарядить какую-нибудь скромную атомную станцию.

– Отпустить? – рычит Марк, пугая собаку, которая тут же из-за громкого голоса мчится прочь с балкона. Наклоняет ко мне лицо. – Дальше двигаться? Серьёзно? Мать бросила меня! – огрызается: – Ты ничего не знаешь! Так что не лезь!

– Это не твоя вина, что она так поступила, – собрав смелость в кулак, твёрдо произношу я.

Кладу руку на плечо сводному, крепко сжимая.

– Не твоя, – повторяю настойчиво. – Так бывает. Взрослые творят глупости, а страдаем мы. Даже близкие часто уходят без причин. А ты продолжаешь жить дальше.

– Только у неё были причины. Твой папаша, – глухо отзывается он. – И жить дальше – не мой случай.

Затягивается молчание. Но я не пытаюсь прервать тишину. Удивительно,но впервые рядом с ним она не давит на уши. Впервые мозг судорожно не подбирает слова, чтобы заполнить ими повисшие паузы. Не накручиваю себя дурацкими мыслями, что со мной может быть скучно, дискомфортно, нет общих тем. В этот вечер мне комфортно с Марком и в тишине. Наверное, это своеобразная форма доверия.