Книга Смерть заберет с собой осень, страница 67 – Эмма Рид Джонсон

– Такси сейчас подъедет, идём.

Вероятно, мне стоило её успокоить и сказать, что всё будет нормально. Сделать так, как я делал всегда: немного приукрасить действительность щепоткой лжи и фантазиями о благополучном будущем. Убедить любыми способами. Заставить поверить в ту сказку, которую рисовало её острое желание держать всё под контролем.

Но я промолчал и молчал всё то время, что мы спускались по многочисленным лестницам, ехали в душном такси домой. И даже оказавшись уже в квартире, я не мог заставить себя поговорить с ней на эту тему: мы бы ни к чему не пришли. Она продолжала верить в чудо – в то, что очень скоро кто-нибудь придумает лекарство от всех болезней.

– Акира, что ты хочешь на обед? – осторожно, будто боясь нарушить мой покой, спросила она.

– Ничего. – Я вяло покачал головой. – Хочу побыть один. Прости.

И я заперся в комнате, какое-то время ещё простояв, вжимаясь спиной в дверь. Я окидывал свою спальню невидящим взглядом, пытаясь представить, что будет со всеми моими вещами после моей смерти: их выкинут или спрячут по коробкам, которые заныкают в самые дальние уголки кладовки? А может, родители и вовсе продадут эту квартиру и переедут в какое-нибудь другое место, чтобы начать жизнь с чистого листа?

Когда-то я обижался на подобные действия родителей, которые рисовало моё воображение. Я хотел, чтобы они никогда меня не забывали и всегда помнили, что я, Хагивара Акира, их славный больной сынишка, когда-то существовал. Но то было в прошлом, далёком прошлом, когда бо́льшую часть меня составляли бушевавшие гормоны, из-за которых я впадал из крайности в крайность и порой не мог различить, что правильно, а что – нет.

Чуть повзрослев, я пожелал, чтобы меня забыли. Чтобы некогда существовавший Хагивара Акира наконец-то исчез, получив долгожданную свободу: мне бы не хотелось умирать с мыслью, что все, кого я знал, страдали бы ещё многие годы после моего ухода, заслужил я того или нет. Мир не остановится после моей смерти. Люди продолжат жить и нести в своих душах то бремя сожалений и радостей, которые выпали на их долю, – это и было правильным, а я не должен был обременять их ещё сильнее.

Проведя пальцами по лицу, я снял очки и небрежно забросил их куда-то на пол. Я не хотел больше думать и страдать. Не хотел беспокоиться по поводу грядущих экзаменов, опять просиживать остатки своих дней за горой учебников и трястись над бланками с ответами. Не хотел ни с кем говорить, включая Юки-куна. Его жизнерадостность с примесью необъятной тоски в глубине его безжизненных глаз выводила меня из себя – я не хотел, чтобы он вновь говорил мне про силу судьбы или про значимость целостности наших душ и жизней. Он уже был мёртв. Он смог принять это и пойти дальше, но в этом же мы и различались. Сейчас я хотел услышать не это. Я вообще ничего не хотел слышать. Лучше бы я оглох и ослеп.

Неловко переступая с ноги на ногу, я обессиленно повалился на кровать, так и не переодевшись. Капюшон толстовки неприятно впивался в затылок, но я этого будто бы не замечал – продолжал буравить потолок пустым взглядом. Перед глазами снова начали мельтешить мошки. Голова предательски загудела, и вскоре из носа хлынула кровь. Почувствовал это только потому, что над губой что-то защекотало, и стоило рефлекторно потянуться, как тыльная сторона ладони окрасилась багряным.