Книга Смерть заберет с собой осень, страница 64 – Эмма Рид Джонсон

Мне всегда нравилось наблюдать за тем, что со мной делали, – этакая попытка избавиться от липкого страха: мол, если буду смотреть на всё с равнодушием или даже улыбкой, то рано или поздно начну воспринимать всё как нечто незначительное. А может, я просто мазохист, кто знает. Вот и тогда я упрямо решил посмотреть на то, как устроен катетер, и пожалел об этом. Сам не знал почему.

Не было ни боли, ни крови, но почему-то время вокруг предательски замедлилось, когда я смотрел на тонкую прозрачную трубочку, которую вытаскивали из сгиба моего локтя. В тот момент процедурный кабинет вдруг резко качнулся, как если бы мы были посреди моря, и я явственно ощутил, что мне стало нехорошо, – я утаил этот факт от медсестры, но ещё очень долго не мог выкинуть из головы образ той длинной трубочки, запрятанной внутри меня.

Именно поэтому я отказался от помпы – жить с мыслью, что нечто подобное будет вставлено в меня двадцать четыре на семь, было для меня страшнее, чем ежедневно колоть себя ручками и самостоятельно отслеживать уровень сахара. Муторно, но зато спокойнее на душе.

Вот и сейчас лёжать на этой твёрдой кушетке в окружении незнакомцев в одноразовых масках мне удовольствия не доставляло. Не из-за физической боли, а из-за самого обыкновенного страха. Я правда верил, что, изнурённый многолетней болезнью, успел привыкнуть ко всему, но, выходит, эта мысль была самым обычным заблуждением – я всё ещё слабый трусливый мальчишка.

– Зависит от вида. – Я сделал глубокий вдох, чтобы привести себя в чувство. – У кого-то их пятнадцать, а у кого-то и все триста.

– Очень хорошо, – кивнул врач. – Хагивара-сан, а вы знали, что наш организм вырабатывает столько кислоты, что способен переварить железный гвоздь?

– Ну-у… – Я задумчиво закусил нижнюю губу. Зачем-то представил, как глотаю длинный и почему-то ржавый гвоздь, а потом и то, как он постепенно расплавляется прямо у меня в желудке. – Что-то слышал о таком.

– Замечательно. Всё в порядке, ничего не болит? – вновь спросил он, и мне уже стало как-то неловко. Другие их пациенты вряд ли вели себя так по-детски. – Хагивара-сан, как вы думаете, сколько месяцев длилась самая долгая беременность?

Вокруг всё гудело: то медсёстры начнут о чём-то переговариваться, то рентген затрещит прямо над головой, то всю это какофонию звуков начнёт перекрывать стук моего сердца – пульс пришёл в норму благодаря отвлекающей болтовне врача. Пока я не думал о чём-то плохом, а размышлял над тем, сколько же ножек у сороконожек, моя нервная система расслаблялась, позволяя на какое-то время увязнуть в сторонних размышлениях, а не билась в конвульсиях при мысли о том, что в эту минуту в меня вводили длинный катетер, который впрыскивал в мои несчастные сосуды красящее вещество.

– Всё нормально, – скованно повторил я. – Беременность? Ну не знаю, месяцев тринадцать…

– Близко, но вы не угадали: семнадцать. – Он что-то буркнул одной из своих помощниц и снова обратился ко мне: – Счастливицей, попавшей в книгу рекордов, стала китаянка Ван Ши.

Стоило ему сказать что-то про Китай, как в голове резко всплыли слова Юки-куна о том, что он любит китайскую поэзию. Я словно вновь оказался в своей комнате, а рядом валялся он, чем-то смахивающий на самолюбивого бродячего кота.

– А вы знаете стихотворения Периода Вёсен и Осеней?