Книга Китаянка на картине, страница 54 – Флоренс Толозан

Мадам Чэнь внимательно рассматривает нас обоих, переводя взгляд своих миндалевидных глаз, отливающих темным бархатом. Она явно взволнованна, так что даже с трудом стоит на тонких ногах и вынуждена на несколько секунд опереться о дверной косяк. Она прикладывает руку ко рту, будто задыхаясь. Меня вдруг охватывает прилив нежности к этой женщине, это сильнее меня.

Она! Китаянка с картины!

От какого-то ужасного чувства перехватывает горло.

Кажется, я знаю ее так близко, что могла бы различить в густой толпе…

Она без слов отступает, приглашая нас пройти, и снова тщательно запирает за нами дверь. Мы проходим дворик — в нем чайные деревья и цветы в горшочках, — потом попадаем в очень длинную комнату, занимающую больше половины всего дома. Здесь довольно прохладно — удивительно, если вспомнить, какая изнуряющая жара царит на улице. В нос ударяют запахи масляных красок вместе со скипидаром. А может быть, это все плод моего воображения. Большие окна, не столько высокие, сколько широкие, выходят на сменяющие друг друга анфилады гор. Несколько окон полуоткрыто, и в комнате веет приятный ветерок. Роскошная обстановка. От нее может закружиться голова.

Висящие на стенах работы всевозможных размеров и форм наводят на странную мысль, что мы попали в святилище арт-коллекционера. Ни одна из картин не вставлена в раму. Повсюду — превосходная живопись масляными красками местного автора, огненно-рыжий и чрезвычайно насыщенный цвет преобладает; есть еще эстампы и множество свитков, выбеленных тушью. На настенных коврах повсюду каллиграфические записи классических стихотворений, украшенных пурпурными печатями. Ослепительно. Широкая скамейка, покрытая шелковыми подушками, стоит рядом с креслом-качалкой. Парчовые занавески с бахромой, расшитые золотыми и серебряными нитями, обрамляют оконные рамы. Напротив бросается в глаза пианино. Это место обладает притягательностью. И душой.

Пожилая дама все тем же безмолвным жестом приглашает нас присесть в этой безмятежной гостиной.

Затем она предлагает нам чай улун, обойдясь минимумом слов на великолепном французском с едва слышным китайским акцентом. Затем наша хозяйка исчезает. Я пользуюсь моментом и шепчу Гийому на ухо несколько успокаивающих слов — он ни в какую не хочет пить не знамо что, и это легко понять после всего, чего он насмотрелся на ночном базаре.

— Wulong cha — он тебе понравится — означает «чай черного дракона». Это из-за окраски чешуек, то есть… ой, что я говорю, — чайных листьев! Их часто заваривают целыми.

— И они должны окислиться, да?

— Частично, да.

— А кстати о драконе: ты заметила, что он у нее на кофте?

— Еще бы, сразу! И знала, что и ты обратишь внимание! Вот был бы прекрасный экземпляр для твоей коллекции, — говорю я насмешливо и тихо, — не так ли?

Разговаривая с ним, я тем временем осматриваю прекрасную гостиную, элегантно обставленную и опрятную, с азиатской меблировкой. В ней явственно пахнет пчелиным воском. Рассеянный свет проскальзывает сквозь шторы из тоненьких полосок темного дерева. Они против солнца и дают радужные отблески.

Меня восхищает один эстамп, особенно удачный, необычайной изысканности, с невероятным чувством детали. Впереди, в тени, высится мрачный баньян с тонким стволом, его раскидистая листва выписана с ажурной тонкостью. Сквозь нее различимо ночное небо, подобное растрепавшимся кружевам, и прозрачная луна, а мимо проплывают искрящиеся волны облаков. Меж двух этих уровней изображены рисовые поля, как диковинные зеркальца в форме подковок, обрамленных в черное и связанных друг с другом, от которых исходит ослепительное сияние. Вдали видны смутные очертания возвышающегося надо всем холма.