Книга Что-то взятое взаймы, страница 26 – Даниэль Брэйн

– Горазды вы спать, – выдохнула я с невозможным облегчением. Мало ли, к чему я себя не готовила, но я ведь и не исключала какой-то неблагоприятный исход. – Больше двенадцати часов. Это… плата за несколько суток на ногах, или есть иное объяснение?

– Мы иногда спим несколько дней подряд, – без всякого смущения отозвался Вадим, не отрывая голову от подушки.. – Может быть, это послужило основой легенды о вампирах?

– Ну вы же не спите в гробах, – проворчалая и шмякнулась в кресло, обняв планшет. – Впрочем, вампиры тоже. Хотя, если посмотреть на средневековые кровати, гробы удобнее. Интересно, кому из вампиров первому в голову пришло сменить полусидячую позу в компании нескольких вонючих слуг на уютный гроб с мягкой подушкой? Там завтрак, хотя сейчас скорее уже то ли поздний обед, то ли ранний ужин…

Вадим собирался быстро, в отличие от меня, и минут через десять уже присоединился ко мне на балконе. Я ждала, пока остынет кофе, и дочитывала легенду о старой башне. Как копирайт – замечательно, как что-то аховое – увы, но, как я могла догадываться, этот бред все местные гиды брали за основу, украшая своими уникальными подробностями и уверяя доверчивых экскурсантов, что вот у них-то сведения достоверные.

– Все локальные байки какие-то однообразные. Любовь, бега, трагедия. За зажигалкой никто не пришел, – невесело призналась я. – Это может значить, что Ломакин все еще жив, но как он покинул территорию санатория – черт его знает. Кстати, я выяснила, что у него есть рыжие дети – он точно не такой, как вы или я, он человек. Вы знали про детей?

Вадим кивнул. На него напал жор, и невозможность дискуссии с набитым ртом спасла его от неминуемой словесной расправы.

– И почему не сказали? – Вадим пожал плечами и заточил шмат докторской колбасы. – Лариса не появлялась.

Скорее всего, Ломакин действительно взял с кенотафа что-то важное, и это важное все еще там, в заброшенном санатории. Так это или же нет, нам все равно нужно отвезти на могилу венок – или сжечь его, иначе Ларису не отпустить.

Выехали мы спустя полчаса и всю дорогу молчали, лишь изредка перебрасываясь комментариями в адрес местных лихачей. Жизнь немыслимо хрупка, а посмертие еще более хрупкое, и вот сейчас у нас в багажнике предмет, который не давал покоя нелепо погибшей девчонке. Эту бы истину о жизни и смерти написать на всех рекламных щитах вместо натужно скалящихся физиономий, предлагающих автокредиты и комнаты на пару страстных часов.

Даты на надгробиях мне не нравились никогда, особенно когда я видела, что между ними прошло слишком мало времени.

Кладбище было безлюдным. Пара свежих захоронений – я бросила быстрый взгляд, убедившись, что их обитатели прожили почти девяносто лет, и тронула Вадима за плечо, заметив возле одной из могил прозрачныйпризрак. Мужчина лет сорока сидел на надгробной плите и гладил новенького игрушечного медведя.

– Вы куда? – окликнул меня Вадим, но я уже торопилась к могиле.

Заметив меня, мужчина поднялся. Я остановилась, рассмотрела его, сравнила с фотографией на надгробии. С даты его гибели прошло много лет, и все это время его что-то держало.

Призрак в таком состоянии с трудом остается в мире живых, и внятной речи от него не добиться. Он беспомощен, беззащитен, в капкане, в ловушке. Словно узник старинной крепости, он уже не надеется ни на что – ни на жизнь, ни на смерть, ни на плаху, ни на свободу.