Книга Развод и выжженная истинность, страница 32 – Кристина Юраш

— Я согласна, — прошептала я, вздохнув. — Я уже потеряла всё. Жизнь. Мужа. Уважение. Любовь… Я хочу вернуть судьбе должок. За то, что она спасла меня. За то, что она выполнила моё желание. Моё последнее желание — чтобы мой…

Слова повисли в воздухе — хрупкие, как паутина над пропастью. Я не сказала «муж». Не могла. Но Берберт всё равно понял. Его глаза — светлые, как зимнее небо — мягко коснулись моих, без осуждения. Только сочувствие. Тяжёлое, как камень на груди.

— …чтобы император, — поправила я себя, надеясь, что старик не заметил моей оговорки, — узнал правду.

Берберт подошёл ближе, опираясь на посох. В свете магических светильников его тень легла на стену — не старика, а воина. Сутулость исчезла. Взгляд стал острым.

— Подумайте ещё раз. Целительство — это не про спасение. Это про выбор. Кого спасти — а кого оставить умирать. Кому отдать своё сердце — а кому не отдавать. Вы будете стоять над раненым солдатом — и решать: его жизнь или жизнь ребёнка в соседней палатке. Обоих вы не спасёте. Такова цена.

— Но если там не будет целителя, то они погибнут оба, — сглотнула я, вздыхая.

Берберт долго смотрел на меня. Потом улыбнулся — не губами. Глазами. В уголках собрались лучики морщинок, как солнечные зайчики на воде.

— Я тоже много лет назад ответил так же, — заметил старик, глядя на свои узловатые пальцы. — Я готов учить вас тайно… Если вас устроит…

— Устроит, — кивнула я.

— Тогда слушайте внимательно, девочка. Первый урок целителя не про магию. Про боль. Вашу боль. Вы будете учиться чувствовать её — не гнать, не прятать, не притуплять вином. Вы будете сидеть с ней. Как с гостем. Смотреть ей в глаза. И когда научитесь — поймёте: боль других — это та же боль. Только в чужом теле. И тогда… тогда вы сможете исцелять…

— Я знаю про боль всё. Я переносила такую боль, которую мало кто может вынести, — прошептала я. — Так что болью внутри меня не напугать. Спасибо проклятью.

Берберт протянул мне руку — узловатую, с шрамами от ожогов.

— Возьмите мою руку. Не как ученица. Как человек. Почувствуйте.

Я положила ладонь на его пальцы. Холодные. Шершавые. И вдруг — вспышка. Не образ. Не слово. Ощущение. Жар в груди. Хруст костей под копытами коня. Крик ребёнка в горящей деревне. И руки — его руки — вытянутые над телом мальчика. Магия, текущая из сердца. Из раны в груди — прямо в рану ребёнка. Его боль — в тело мальчика. Но мальчик дышит.

— Я принял его боль. В себя. Чтобы он жил, я должен был умереть немного. Так работает целительство. Не дар. Обмен. Ваша жизнь — за чужую. Ваше сердце — за чужое дыхание.

Я попыталась встать с кровати, словно пытаясь доказать самой себе, что я не настолько раскисла. Что я смогу начать занятия как можно быстрее.

Но, немного постояв, я все-таки опустилась на кровать. Нет, вставать еще рано!

Берберт замолчал. Потом добавил тише:

— Поэтому я стар. И поэтому я один. Женщина, которую я любил, ушла — не от ненависти. От страха. Она не могла смотреть, как я сгораю за чужих. Говорила: «Люби меня — а не весь мир». Но целитель не выбирает. Он чувствует. И когда чувствует чужую боль — не может пройти мимо.

Я опустила глаза на своё запястье. На шрам. На уродливый рубец вместо золота.

— Я уже сгорела, Берберт, — тихо сказала я. — Доверие. Надежда. Любовь. Всё обратилось в пепел. Так что… мне нечего терять. Если я пережила ту боль, то другую боль я точно переживу.