Книга Развод и выжженная истинность, страница 44 – Кристина Юраш

Я даже не разрешил этой мысли говорить дальше.

Я лег.

Спина коснулась бархата — холодного, чужого. Раньше этот бархат грели её бёдра. Её дыхание. Её слёзы, когда я входил в неё слишком глубоко, слишком жадно. Теперь здесь лежал я — обнажённый не телом, а душой.

Закрыл глаза.

Не потому что боялся её взгляда. Боялся своего. Боялся, что в них она прочтёт правду: я хочу её. Хочу до безумия. Хочу так, что когти впиваются в ладони под одеялом, чтобы не схватить её за запястья и не прижать к себе. Чтобы не вдохнуть запах лилий в её волосах — тот самый, что выветрился за девять месяцев проклятия, но живёт в моей памяти, как призрак.

— Изобразите «без сознание», — прошептал Берберт.

Я замедлил дыхание. Сделал его ровным, глубоким. Но внутри всё горело. Каждый нерв натянулся, как тетива лука. Я ждал. Ждал её рук. Ждал боли — потому что боль от неё милее, чем пустота без неё.

Дракон почувствовал это первым.

Она боялась. Не магии. Меня. Моего тела, которое помнило её лучше, чем она сама. Моего запаха — пепел и корица — который когда-то заставлял её мурлыкать, как кошку, а теперь, наверное, вызывал тошноту.

Пальцы зависли над моей грудью.

Воздух сгустился. Я почувствовал их тепло сквозь сантиметр пустоты — как будто она уже касалась меня. Мышцы на груди напряглись. Шрамы заныли — не от старых ран. От предвкушения. От того, что её руки, те самые, что корчились от боли проклятия, сейчас будут лежать на мне. Лечить. Или жечь. Мне было всё равно. Лишь бы касались.

Она прочитала заклинание.

Слова разбились на губах — неуверенные, дрожащие. Но магия их узнала. Потому что магия не слушает слова. Она слушает сердце. А её сердце… её сердце всё ещё билось в такт моему. Я чувствовал это под рёбрами — там, где раньше пульсировала метка. Теперь там жила только пустота. Но пустота откликаласьна её голос.

Вдох.

“Прикоснись, — рычал дракон. — Даже если это будет больно. Даже если ты сожжёшь меня дотла. Прикоснись”.

Её пальцы легли на мою кожу.

Не «коснулись». Легли. Полностью. Пальцы раскрылись, как цветы в темноте, и прижались к моим шрамам.

Но тело не верит лжи.

Её ладони легли точно туда, где я носил её имя, выжженное в плоти шрамами войны.

Я едва не застонал от наслаждения.

Я чувствовал ее руки… Снова… Хотя уже не верил, что однажды она снова положит их мне на грудь. И это прикосновение и успокаивало дракона, и, наоборот, заставляло его хотеть большего.

Её магия хлынула в меня — не рекой, а пожаром. Не потому, что она хотела причинить боль. Потому что боль была в ней самой. Боль предательства. Унижения. Одиночества. И эта боль искала выход — через мою кожу, через мои нервы, через мою душу.

Ожог пронзил грудь — острый, ледяной. Кожа зашипела. Я почувствовал, как ее руки выжигают меня. Но я не дёрнулся. Не открыл глаза. Принял. Принял её ярость как искупление. Пусть жжёт. Пусть рвёт. Пусть выжигает из меня всё, кроме памяти о том, как она смеялась в темноте нашей спальни.

Я не сдержал стон. Но это был не стон боли. Это был стон наслаждения. Она снова рядом. Снова…

— Руки убирай! — крикнул Берберт. — Пациент подгорает!

Она отдернула руки.

И в тот же миг я понял: мне стало холодно.

Не от исчезновения магии. От исчезновения её. От пустоты там, где секунду назад лежали её пальцы — тонкие, с синими венами под кожей, те самые, что я целовал в первую брачную ночь, шепча: «Ты моя. Только моя».