Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 30 – Татьяна Сотскова

Логика была до извращённости кривой, но, чёрт побери, она сходилась. Получался замкнутый круг, порочный и безупречный в своей чудовищности. Она создавала причину, чтобы обеспечить себе следствие.

— Но конечная-то цель? — первый следователь развёл руками, и в этом жесте была настоящая, неподдельная растерянность. — Что она хочет там изменить, в этих Тёмных Веках? Что было настолько важно, чтобы пойти на такое? Добровольно стать камнем, быть вышвырнутой на тысячу лет назад… ради чего?

Ответа в душной, пропахшей озоном комнате не было. Только зияющая, леденящая душу пустота, разверзшаяся в самом фундаменте их понимания того, как вообще устроено время, причина и следствие. Всё, что они знали, внезапно перестало иметь значение.

Ален сидел, затаив дыхание, словно мышь, почуявшая кошек. Он, конечно, не всё понял, но уловил главное: его собственное жалкое предательство и чёрная магия внезапно стали мелкой шестерёнкой в каком-то гигантском, ужасающем механизме, где крутились не люди, а сами временные линии.

Его преступление померкло, как свечка на фоне взошедшего солнца. Он был не злодеем, а пешкой, и это осознание било по самолюбию больнее, чем любое наказание.

— А с ним что делать? — второй следователь, коренастый, брезгливо ткнул пальцем в сторону Алена, словно указывал на протекающую трубу или завалявшийся у стены хлам.

Первый даже не посмотрел в его сторону. Он уже мысленно был где-то далеко, в хитросплетениях временных парадоксов.

— Отпустить, — он махнул рукой, совершая прощальныйжест. — Он нам больше не важен. Его карта бита. Теперь у нас совсем другая война.

Раздался щелчок, сухой и механический. Магические наручники на запястьях Алена сами расстегнулись и с лёгким стуком упали на пол. Он не поверил своим ощущениям. Ледяная тяжесть, сковывавшая его всё это время, исчезла. Казнь отменялась. Его просто… выключали из игры.

Ему не стали ничего объяснять. Не бросили на прощание ни угроз, ни саркастических замечаний. Первый следователь просто молча указал рукой на дверь. Взгляд его был пустым и отсутствующим.

Ален был мусором, который перестал пахнуть и потому его можно было вынести за порог, не удостаивая больше ни каплей внимания.

Ален вывалился на улицу, и его будто ударили по глазам. Солнечный свет, обычный, будничный, показался ему ослепительно-ярким прожектором. Он прислонился к шершавой стене, морщась, и сделал несколько жадных глотков воздуха.

После спёртой, пропахшей страхом и озоном камеры, уличная смесь пыли, лошадиного навоза и дыма из пекарен казалась напитком богов. Он был свободен. Ну, по крайней мере, его не повели на эшафот. А это, как ни крути, уже было неплохим стартом. В голове тут же застучали обрывочные мысли:

«Сбежать. Сменить имя. Уехать куда-нибудь, где никто не знает про камни, магию и этих чокнутых следователей…»

Но его ум, привыкший к интригам и расчётам, лихорадочно цеплялся за обрывки услышанного. Кларити. Прошлое. Эти заказчики… Неужели правда, что это была она сама? Из будущего?

Головоломка складывалась в картину настолько чудовищную, что в неё не хотелось верить. И он, Ален Кроули, оказался тем самым болваном, который вставил в эту машину первую, решающую шестерёнку.

Он понял одну простую вещь: его свобода — полная иллюзия. Он знал слишком много. Или, что было ещё хуже, — ровно столько, чтобы его молчание стало проблемой для кого-то могущественного. Сам факт, что он вышел из этой двери, делал его мишенью.