Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 62 – Татьяна Сотскова

Но теперь, здесь, в самом сердце этого ада, у меня появилась цель. Не та, что навязали другие, а своя. Защитить это гнездо хаоса. Дать этим отчаявшимся, озлобленным людям шанс против тех, кто смотрел на них свысока, как на насекомых. Использовать свой дар не для служения, а для сопротивления.

Я была Кларити Доусон, маг-артефактор. И чёрт возьми, я собиралась перевернуть этот прогнивший мир с ног на голову. Начиналась моя война.

Я стоял посреди своего кабинета, вернее, того, что от него осталось. Воздух был густым и едким — смесь известковой пыли, дыма от сгоревшей проводки и чего-то горького, химического, что нещадно щипало глаза и гортань. Язык прилип к небу, словно обсыпанный мелким пеплом, и каждый вдох отдавался в легких тяжестью и горечью.

Прах рухнувшей стены лежал толстым, серым саваном на моём дорогом тирийском ковре, забиваясь в изысканные узоры, словно насмехаясь над всем моим тщеславием, над годами, потраченными на то, чтобы отстроить эту витрину статуса и власти.

Каждый осколок хрусталя от люстры, каждое осколок стекла от витрины хрустел под подошвой моего идеально начищенного ботинка с таким звуком, будто ломаются не вещи, а самые основы моего мира.

Это был не просто взрыв, не акт вандализма. Это было послание, выжженное на стенах огнём и грубой, примитивной силой. Плевок. Плевок прямо в моё новое, выстраданное, выгрызенное у судьбы положение.

И этот плевок прилетел прямо из прошлого. Из той самой грязи и тьмы Поднебесья, из которой я с таким немыслимым трудом выбрался, отряхивая с себя её липкую паутину.

Мои пальцы с такой силой впились в край уцелевшего стола, что полированное красное дерево, казалось, вот-вот треснет. Он осмелился. Мой собственный брат.

Это хромое, безумное, неотёсанное животное, не способное понять ничего, кроме языка кулаков, взрывчатки и примитивной злобы.

Он не мог смириться с тем, что я поднялся выше, и потому решил просто разрушить всё, до чего мог дотянуться.

Я отдавал приказы сквозь стиснутые зубы, глядя в задымлённую пустоту, где раньше была дверь:

— Убрать это. Всё. Найти её. Прочесать каждый квартал, каждый вонючий переулок, каждую подземную цистерну. Я хочу знать каждую щель, каждую крысиную нору, где эта стерва может прятаться. Живой или мёртвой — не имеет значения.

Гнев кипел во мне, но не яростный и горячий, а холодный, концентрированный, ядовитый, как стекающий по ржавой трубе конденсат. Они оба заплатят за этот день.

И брат, за свою дерзость. И эта… эта выскочка-маг с бархатными глазами, которая посмела принять его руку и тем самым поставить себя против меня. Они хотели войны? Они её получат. И я напишу её правила своей собственной рукой.

В проёме разрушенной стены,словно гриф, привлечённый запахом крови и скандала, возникла знакомая тень. Советник Валерий. Его ухоженное, холёное лицо выражало искусную, отрепетированную смесь прилично ужаса и глубокой, физиологической брезгливости, будто он наступил босой ногой в нечто склизкое и тёплое.

— Ничего не скажешь, впечатляющее… заявление, — произнёс он, осторожно, на цыпочках переступая через обломки и морщась, когда под тонкой подошвой его дорогой туфли противно хрустнуло стекло. — Нижний город, надо признать, демонстрирует… своеобразную находчивость. Прямота, пусть и варварская, порой действует куда убедительнее наших протоколов. Но нам теперь просто необходимо ответить. Соответствующим образом. Жёстко. Если вы понимаете, о чём я.