Книга Осколки вечности, страница 54 – Ульяна Мазур

— Я уже помню, — говорю я, — всё. Каждое мгновение.

Мы лежим так, в обнимку, чувствуя дыхание друг друга, осознавая, что завтра всё изменится. Слёзы текут, смешиваясь, но внутри нас тепло, редкое и настоящее. Я ощущаю её хрупкость, её фарфоровую боль, и вместе с этим её силу, её любовь, её отдачу.

Поцелуй становится чуть смелее, чуть отчаяннее. Мы улыбаемся сквозь слёзы, чувствуем всю эту маленькую невозможную радость. Никто не говорит слова, потому что слова бессильны перед тем, что мы переживаем.

Я прижимаю её крепче к себе, ощущаю, как сердце бьётся в унисон с её дыханием, и понимаю: в этом мгновении мы живы. И даже если завтра всё разрушится, этот поцелуй, эта ночь останутся с нами навсегда.

Мир за окном холоден, но здесь, рядом с ней, я впервые за сто лет чувствую, что время принадлежит нам. Мягко, без спешки, мы лежим вместе, наслаждаясь последним мгновением, полной отдачи и бесконечной любви.

Another Day — Michele Morrone

«Мир кончается не звуком. Мир кончается эхом мелодии, которую никто не запомнил.»

Я просыпаюсь от холода. Он не обычный, не тот, что приносит зима, а внутренний, тянущий изнутри, как будто ледяные нити переплелись в моих костях. Каждое движение отдаётся болью, каждая попытка вдохнуть, как порез.

Свет за окном бледный, зимний, предутренний. Я вижу, как снежинки танцуют за стеклом, и всё кажется таким… тихим, будто сам город ждёт.

Поворачиваюсь на бок, и первая мысль о нём.

— Лаэн… — шепчу я едва слышно, но воздух не дрогнул. Он, кажется, где-то рядом. Слушает. Чувствует.

Я дотрагиваюсь до зеркала на стене холодное, гладкое, без отражения.

— Не приходи, — прошу я, с трудом сдерживая слёзы. — Не сейчас.

Мои пальцы оставляют на поверхности тонкие белые следы инея, будто трещины.

— Приди вечером. Когда я буду танцевать. В зеркалах… пожалуйста.

Ответа нет, но в глубине отражения мелькнул лёгкий отблеск, как будто кто-то изнутри провёл рукой по стеклу.

Он понял.

Я с трудом заплетаю волосы, прижимаю к щекам немного румян, маска, чтобы скрыть мертвенную бледность.

Платье висит у изножья кровати лёгкое, как дым, белоснежное, украшенное серебром. Оно похоже на лёд, и когда я касаюсь ткани, пальцы звенят, как по фарфору.

— Ты всё ещё собираешься туда идти? — голос мачехи режет воздух, как нож.

Я не оборачиваюсь.

— Да.

— Ты не можешь. Посмотри на себя! Ты едва стоишь!

Я поворачиваюсь к ней, и в свете утра вижу, как кожа на моих руках действительно покрыта сетью тонких, почти прозрачных трещин. Они похожи на морозные узоры, но под ними боль.

— Это мой последний танец, — говорю тихо.

— Ты умрёшь, если выйдешь на сцену! — в голосе мачехи вдруг дрожь, гнев и страх перемешались. — Ты уже вся… — она осекается, глядя на мои руки, и шепчет: — Боги, Элианна…

— Пусть, — перебиваю я. — Пусть умру. Но не как кукла.

Она хватает меня за запястье, трещины на коже звенят, будто стекло вот-вот лопнет.

— Ты безумна! — кричит она. — Он проклят, он тянет тебя за собой!

— Нет, — шепчу я, — он просто любил.

Я вырываюсь, почти падаю, но удерживаюсь за стену. Зеркала вдоль коридора дрожат — будто отражения живые. В каждом на миг мелькаетсилуэт. Лаэн, его глаза цвета инея, его руки, его боль.

— Он ждёт, — произношу я, больше себе, чем мачехе. — А я должна закончить то, что начала.