Книга Подарок для Императора, страница 156 – Алиша Михайлова

Аррион слушал, и на его лице происходила странная трансформация. Изначальное презрение медленно таяло, сменяясь холодным, расчётливым пониманием. Но когда я добралась до части про «сосульку», его брови поползли вверх, медленно, как тяжёлые бархатные занавесы, открывающие сцену для нового акта недоумения.

— Постой, — он поднял руку, жестом останавливая поток слов. Его голос приобрёл опасную, шелковистую мягкость, ту, что бывает у очень спокойных людей перед взрывом. — Ты... что им сказала? Про «сосульку»?

— Ну, — я пожала плечами с наигранным легкомыслием, чувствуя, как нарастает напряжение, сладкое и щекочущее нервы. — Что у тебя там архитектурный изыск, в духе шпиля Северной башни. С магической подсветкой. Для вечной... стойкости. И подтаивает, только если очень постараться. Для правдоподобия, говорю же. Надо же было дать им пищу для ума.

Наступила тишина. Но не та, думающая. А та, что бывает перед взрывом — густая, ватная, высасывающая звуки из пространства.

Сначала я увидела, как исчезла какая-либо мимика с его лица. Оно стало гладким, бесстрастным, как маска из самого белого мрамора, только что вынесенная из глубины усыпальницы. Потом, как его пальцы, лежавшие на столе, медленно разжались, будто отпуская последнюю надежду на адекватность происходящего. И наконец, как воздух вокруг нас потяжелел и зазвенел, наполнившись невидимой, колкой изморозью, которая заставляла кожу покрываться мурашками, а дыхание складываться в маленькие белые облачка.

— Ты... — он начал так тихо, что я едва расслышала, будто слова рождались не в горле, а где-то в глубине ледяного панциря. — Ты распустила слух... о моем... достоинстве... среди кухонной челяди.

Это был не вопрос. Это был приговор. И пока он его выносил, от его ладоней по дубовому столешнице поползли тонкие, ажурные паутинки инея. Они распространялись с тихим, зловещим потрескиванием, превращая полированное дерево в зимний пейзаж, в миниатюрную Арктику его гнева. Температура в кабинете упала на добрых десять градусов за секунду. В горле запершило от холода.

Вот оно. Имперское величие в гневе. Прямо как в сплетнях. Только вместо эпичного ледяного гнева на врагов, он вымораживал собственный кабинет из-за бабьих пересудов. Картина была до того идиотской, настолько нелепой игротескной, что у меня внутри всё перевернулось от дикого, неуместного хохота, который я еле сдержала, прикусив внутреннюю сторону щеки до боли.

— Ой, всё! Царь-сосулька в ударе! Щас, погоди, сейчас тебе будет антураж! – прошипела я себе под нос, и вместо того чтобы оправдываться, резко развернулась и побежала к огромному оконному проёму.

На подоконнике в кадке цвел какой-то невероятно нежный, сиреневый цветок с бархатными лепестками, явно чудо местной садовой магии.

— Юля, — его голос за моей спиной прозвучал, как удар хлыста, резко и коротко. — Что ты...

Я не слушала. Схватила кадку (благо, она была не такой тяжёлой, этот мир хоть в чем-то был практичен) и, прижимая к груди, потащила обратно к столу. Земля просыпалась на ковёр, оставляя за собой тёмный след. Лепестки задрожали, словно испугавшись внезапного путешествия.

Аррион смотрел на меня так, будто я окончательно и бесповоротно сошла с ума. В его глазах читалось чистейшее, неподдельное недоумение, поверх которого всё ещё плавал гнев, но уже растерянный, сбитый с толку. Но концентрация льда уже дрогнула. Иней на столе перестал расползаться, застыв в причудливых узорах. Я водрузила кадку прямо на пергаменты. Сиреневый цветок нежно качнулся.