Книга Подарок для Императора, страница 161 – Алиша Михайлова

— Напоминаю, — сказал он, не оборачиваясь, голос был ровным, но в нём стоял лёд, — Внутри нет волшебной палочки, превращающей императора в умирающего лебедя. Только хлам.

Сердце ёкнуло. Но не от обиды. От понимания. Он пытался отгородиться. Оттолкнуть. Выставить барьер из колких слов и ледяного тона. Как на ринге, когда противник закрывается, уходит в глухую защиту, прячет под щитом рук разбитое лицо. Тактика «не подпускать».

«Нет уж, мой дорогой индюк, — пронеслось у меня в голове со всей ясностью боксёрского знания, — От меня не закроешься. Не отмахнёшься. Не отыграешь в сторонку. Если ты ушёл в глухую защиту, значит, я бью по корпусу. Ломаю стойку. Заставляю открыться.»

— Мне и не нужна палочка, — парировала я, подходя так близко, что почувствовала исходящий от него лёгкий холод и запах напряжения, — У меня есть кисти, краски и полное отсутствие благоговения. Этого хватит.

Аррион молча отступил от ларца, сделав жест рукой, как бы говоря делай что хочешь. Крышка открылась с пыльным, протестующим вздохом. Запах ударил в нос, нечто больше, чем лаванда и воск. Запах законсервированного времени. Слабое эхо духов, которые уже не носят, и бумаги, которая никогда не пожелтеет от солнца.

Внутри лежал не просто «хлам». Лежала история его не-императорства. Небрежно скомканные шёлковые шарфы цвета, который он сейчас никогда бы не надел — ядовито-салатовый. Пара перчаток с оторванной жемчужиной. Свиток с явно юношескими, вычурными стихами (я мельком увидела рифму «любовь — морковь» и поспешно отвернулась). Засохший цветок, приплюснутый между страницами толстой книги. И на самом верху, как насмешка, полумаска из чёрного бархата...,а под ней маленькая, грубо вырезанная из дерева фигурка единорога. У единорога был криво приклеенный серебряный рог (явно отломавшийся и починенный) и один глаз больше другого. Он смотрел в космос с глуповатым, безумным оптимизмом.

Я взяла маску. Бархат был потёртым на сгибах, но вышивка...Вышивка была детской, неумелой. Кривые серебряные звёзды, одна больше другой, лучи растопырены в разные стороны, будто звезда чихнула. Рука ребёнка или очень неуверенного в себе юноши. Это не было красиво. Это было трогательно. И от этого невыносимо личное.

Я позволила ткани скользнуть между пальцев, а другой рукой подняла единорога за рог, поймав его взгляд в зеркале. В нём читалась готовая колкость, защитная насмешка, но также и мгновенная паника: «Нет, только не это!Положи. На место. Сейчас же.».

«Так вот оно что, — промелькнуло у меня в голове с внезапной, ослепительной ясностью, — Вот откуда вся эта единорожья эпидемия. Не придворный декоратор, не дань моде. Личная, детская причуда. Он не просто хранил эту нелепую штуковину. Он её... лелеял. Чинил рог. И теперь из-за этого уродца все гобелены и потолки в этой каменной коробке усыпаны их блестящими мордами. И, боже правый, он наверняка этому страдальцу имя давал. И теперь это имя, должно быть, выбито где-нибудь на гербе мелким шрифтом. Или вышито золотом на том самом гобелене в тронном зале, где единорог похож на лошадь с острым похмельем.»

Мне вдруг дико захотелось рассмеяться. Не над ним. Над всей этой абсурдной цепочкой: кривой деревянный конёк, имперский указ «о красоте и благородстве рогатых», тонны шёлка и золота на вышивку их морд по всему замку. Это было трогательно. Неловко. Как мои первые боксёрские бинты, завязанные криво-косо. И от этого так по-человечески понятно, что даже как-то... согревало.