Книга Подарок для Императора, страница 163 – Алиша Михайлова

— Знаешь, — начала я, и мой голос в этой особой тишине приобрёл странную, доверительную мягкость, — В первый раз в жизни я накрасилась не для праздника. А для драки. Мне было десять.

Под кистью его кожа оставалась неподвижной, но я почувствовала, как его взгляд, до этого рассеянно блуждавший где-то в отражении, резко сфокусировался на моих руках. Не на лице в зеркале. На моих пальцах, держащих кисть. Внимание. Острое, живое, снятое с внутренних переживаний и перенесённое на меня.

— Одноклассник, здоровенный, как молодой бык, сказал гадость про мою сестру, — продолжала я, смешивая на палитре синий и фиолетовый для «синяка». — Я знала, что не смогу его победить. Но думала… если буду выглядеть страшнее…

Его дыхание, до этого ровное и неглубокое, замерло на вдохе. Будто он сам, на миг, перестал дышать, слушая. Потом выдохнул, медленно, с лёгким, едва слышным свистом сквозь сомкнутые зубы. Звук, похожий на шипение раскалённого металла, опущенного в воду.

— Я стащила у сестры тушь и ярко-алую помаду. В школьном туалете разукрасила себя. Полосы на щеках, как у дикаря с картинки. Тушь размазала под глазами. И губы — кроваво-красные. Я думала, выгляжу как воин-амазонка. Как Зена — королева воинов, мой детский кумир. Я даже попыталась изобразить её боевой клич, но вышло хрипло и нелепо, потому что боялась, что услышат из соседней кабинки.

Я наклонилась ещё ближе, чтобы провести тонкую линию «трещинки» у виска. Наш лоб почти соприкоснулся.

— А на деле получилась… как кукла злого клоуна, которую побили. Я выкатилась к нему из туалета. Вся такая… пёстрая и надутая. Он посмотрел, — я почувствовала, как под моей кистью его скула на мгновение смягчилась, — И завизжал от смеха. Высоко, истерично, как гиена.

«Ого! — выдохнул он, вытирая слёзы. — Сестра-то у тебя задохлик, а ты, я смотрю, полная психа! Настоящий, блин, семейный подряд!» Потом он сделал вид, что боится, зажмурился и закричал: «Ой, страшная! Не бей!» — и снова заржал ужевместе со своими приятелями. А потом толкнул. Не сильно, но неожиданно. Я шлёпнулась в лужу. Грязная, холодная вода мгновенно пропитала колени, въелась под ногти.

— Пока я пыталась отплеваться от грязи, один из его дружков швырнул мой портфель на ближайшее дерево. Он застрял между веток, и тетради посыпались вниз, как белые птицы, пачкаясь в той же луже. Вслед за ними выскользнула и упала в грязь косметичка сестры, та самая, бархатная, с вышитой розой. Главный засранец, тот самый, что всё начал, наступил на неё сапогом и раздавил.

Я замолчала, нанося последний штрих на его вторую скулу. Аррион сидел совершенно неподвижно, но это была уже не прежняя скованность. Всё его существо, каждая мышца, казалось, замерли, чтобы не спугнуть ни одного слова. Тишина в комнате стала густой, тяжёлой, налитой смыслом только что сказанного, как бульон, в котором сварили всю боль десятилетней давности.

В его глазах, пристально смотрящих куда-то сквозь меня, в прошлое, мелькнуло не сочувствие, а жёсткое, мгновенное узнавание. Узнавание того самого вкуса детского бессилия и публичного позора. Его челюсть резко сжалась, напряглись жвалы, и на миг по комнате пробежал ледяной ветерок, заставивший пламя в лампах дрогнуть. И тогда его рука, та самая, что до этого лежала на колене, сжатая в кулак, медленно разжалась. Поднялась. И тёплая, тяжелая ладонь легла мне на бедро, чуть выше колена, не как обладание, а как якорь, брошенный в бурю общего воспоминания.