Книга Подарок для Императора, страница 72 – Алиша Михайлова

Я зажмурилась. На секунду. Всего на одну секунду позволила себе упасть обратно. В свой мир. Где всё просто. Где есть только ты, твой соперник, и эта кожаная груша, принимающая на себя всю твою ярость, весь твой страх, всё твоё «зачем?».

Сердце сжалось. Не от боли. От тоски. Острой, физической, как удар в солнечное сплетение.

Я дёрнула руку назад, будто обожглась. Видение рассеялось. Я снова стояла босиком на холодном паркете императорских покоев, а передо мной болтался всего лишь кожаный снаряд. Подарок. Напоминание. Ловушка для ностальгии.

«Нет, – прошептала я себе жёстко, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Не сейчас. Не здесь.»

Я приняла стойку. Не ту, картинную, которую показывала Арриону в саду. А свою, коронную, до миллиметра выверенную за годы тренировок. Корпус скрутился, плечо пошло вперёд, кулак врезался в упругую кожу уже по-настоящему, не вспоминая, а забывая.

Удар был не пробным. Он был приговором. Приговором тоске. Приговором слабости.

БУМ!

Глухой, насыщенный, родной звук разорвал бархатную тишину покоев. Он был таким громким в этой немой роскоши, таким дерзким и настоящим, что уголки моих губ сами поползли вверх в непроизвольной, почти болезненной улыбке.

И тут я увидела записку. Лист плотного пергамента, прислонённый к вазе с ягодами. Две строчки. Знакомый угловатый почерк:

«Чтобы не теряла форму, и было куда деть гнев.

При необходимости – список придворных прилагается. А.»

Волна накатила внезапно, не умиление, нет. Что-то колючее, тёплое и опасное. Благодарность, да. Но не рабская. Ехидная. Точная такая же, как его собственный почерк.

«Ах ты ж, хитрый, чёртов… гений, — прошипела я мысленно, сжимая бинты так, что костяшки побелели. — Самый точный, самый подлый удар ниже пояса, это попасть не в тело, а прямо в душу.В самое нутро. И... спасибо. Чёрт тебя побери».

Мысль о вчерашнем поцелуе, который всё ещё жёг губы, теперь переплелась с этой. Граница между «начальником» и... кем он был там, у двери... окончательно расплылась. Мы больше не просто пленник и тюремщик, телохранитель и работодатель. Мы стали чем-то непонятным, сложным, опасным. И эта проклятая груша в углу была тому самым ярким, кожаным доказательством.

Я развернулась к груше. Приняла стойку. Корпус скрутился, плечо пошло вперёд, кулак врезался в упругую кожу уже по-настоящему, со всей силы, вложив в удар всю эту гремучую смесь из смятения, ярости и этой чёртовой, предательской признательности.

БУМ-БУМ-БАМ! Комбинация. Прямой, хук, апперкот.

Снаряд уверенно закачался, отзываясь глухими, ритмичными ударами. И мир – хоть на полшага, хоть на один вдох – встал на место.

Я уже собралась нанести очередной апперкот, всем телом развернувшись для удара, когда дверь в покои открылась без стука. На пороге, как призрак дурного вкуса и железной дисциплины, стояла мадам Орлетта. Две её помощницы замерли сзади, сгрудив в руках пышные охапки ткани.

Мой кулак замер в сантиметре от груши. Дыхание спёрло. Мадам Орлетта окинула меня взглядом, в котором смешались профессиональная оценка и глубокая, личная печаль. Будто она смотрела не на живого человека, а на испорченный дорогой материал.

— Девушка, – произнесла она, и её голос звучал, как скрежет ножниц по шёлку. — Вы планируете заниматься этим… варварством… в новых сапогах? Или в тех уродливых башмаках, что вам...эээ, подарили? — её взгляд скользнул к императорским сапогам, стоявшим у двери. В её устах слово «башмаки» прозвучало как смертельное оскорбление.