Книга Подарок для Императора, страница 89 – Алиша Михайлова

Император сидел неподвижно. Его пальцы, сложенные шпилем перед лицом, были белыми в суставах. Под этой маской непроницаемого льда чувствовалось сейсмическое напряжение взорвавшегося терпения. Теперь его взгляд был прикован к шлему на столе, к той самой прядке волос. Что-то в этом мелком, личном, нелепом свидетельстве моего страдания, видимо, переломило последний внутренний барьер.

Его челюсть сжалась так, что выступили жёсткие углы. В его глазах теперь бушевала уже знакомая, древняя, первобытная ярость. Но направлена она была не на меня, а на Виктора, за то, что он посмел, и на себя, за то, что допустил. А ещё на всю эту ситуацию, на этот цирк, в который превратилось его имперское совещание. Он смотрел на шлем, будто видел в нём не просто доспех, а символ всего того хаоса, что я с собой принесла. И в этот момент он, кажется, ненавидел этот символ почти так же сильно, как был благодарен ему за такую кристально ясную демонстрацию тупости своего командора.

Но прежде, чемон двинулся или заговорил, его взгляд медленно, с невероятным усилием, оторвался от шлема и нашёл меня. И в этих синих, холодных глубинах, под слоем ярости, брезжило нечто знакомое. Усталое, почти отчаянное понимание. Он смотрел на меня так, будто я была не просто катастрофой, а неизлечимым хроническим заболеванием, снова давшим о себе знать в самый неподходящий момент. В этом взгляде читался целый, кристально ясный, беззвучный вопрос:

«Боже. Опять?»

И в нём же, в самой глубине, где-то на дне, под всеми этими наслоениями гнева, раздражения и усталости от власти, теплилась та самая, одна-единственная, крошечная, но яркая искорка. Искорка того самого восхищения. Восхищения не нарядом, чёрт побери, а мной. Тем, что я не сломалась, не расплакалась, не побежала жаловаться. А взяла это идиотское оружие, предназначенное унизить, и превратила его в беспроигрышный аргумент. Это была искорка признания равного. Опасного, непредсказуемого, сводящего с ума, но равного по силе духа.

И я, не моргнув, держа его взгляд своим самым непоколебимым, слегка безумным от адреналина взглядом, мысленно послала ему ответ. Чёткий, как удар, и дерзкий, как плевок в потолок:

«Всегда».

Уголок его рта, тот самый, что всегда был под жёстким контролем, дёрнулся. Не в улыбку. Это был микроскопический спазм, подавленное бешенство, смешанное с чем-то, что в другом человеке назвали бы истерическим смехом. Он отвернулся, разрывая этот молниеносный, немой диалог, и всё его внимание, тяжёлое, как гиря, обрушилось на Виктора.

Виктор стоял, превратившись в статую Смертельного Оскорбления. Его лицо из землисто-серого налилось густой, нездоровой багровой краской. Он открыл рот, но звук так и не родился.

Аррион медленно опустил руки на подлокотники. Древесина тихо заскрипела под напором. Теперь в его позе не было ни капли сомнения. Была тихая, абсолютная, леденящая ярость правителя, чьё терпение не просто закончилось, а было взорвано в клочья прядей волос в пасти позорного грифона. Он был готов вынести приговор. И все в зале, включая меня, затаив дыхание, ждали, каким он будет.

— Ведро воды...., — повторил он наконец. Его голос был низким, ровным, но в нём слышался лёгкий, нечеловеческий вибрато — как струна, готовая лопнуть. — Для… демонстрации принципа действия… наплечника-водосточнойтрубы.