Книга Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2, страница 96 – Ната Лакомка

– Защита просит свидетеля остановиться, – тут же перебил его Марино. – Вы не можете делать выводы относительно вины или невиновности моей клиентки. Этим занимается суд.

– Согласен, – кивнул судья.

– Но очевидные вещи!.. – вспыхнул врач.

– У обвинения есть вопросы? – спросил Марино у синьора Обелини.

Тот отрицательно покачал головой, показывая, что вопросов нет, и всем своим видом давая понять, что всё и так ясно – кто тут виновен по всем статьям.

– У меня вопрос к синьору Сеттале, – произнёс Марино и напористо спросил: – Сколько вы практикуете, синьор?

– Уже тридцать лет, синьор, – горделиво подбоченился врач. – И смею заметить, я лечу лучших представителей…

– В вашей практике были случаи отравления египетским персиком?

– Нет, синьор Марини, – ответил врач с усмешкой. – Потому что в случае отравления этим страшным ядом требуется не врач, а священник. И гробовщик. Смерть наступает почти мгновенно.

– Значит, синьорине Барбьерри неслыханноповезло?

– Да, – ответил Сеттала уже настороженно, и ухмыляться перестал.

– Расскажите, что происходит с тем, кого отравили египетским персиком? – продолжал Марино.

– У него перехватывает дыхание, лицо багровеет, начинаются судороги, потом наступает смерть.

– Вы знаете, какие симптомы были у синьорины Барбьерри?

– Когда я прибыл, у неё были судороги, затруднённое дыхание…

– У неё пена шла изо рта! – крикнул кто-то из зала взволнованно.

– У синьорины шла изо рта пена, – подтвердил Марино. – Это характерно для отравления египетским персиком.

– Пена?.. Хм… – врач почесал подбородок. – В некоторых случая может быть и такое…

– Не может, – заявил со своего места аптекарь.

– Может, был задействован другой яд! – огрызнулся врач.

– То есть на данный момент мы не знаем, каким ядом была отравлена синьорина Барбьерри? – уточнил Марино.

– Эй, послушайте!.. – возмущенно начал Обелини.

– Вы отказались от вопросов, – оборвал его судья, – теперь не перебивайте защиту!

Марино ещё сколько-то потерзал сразу сникшего синьора Сетталу и мы все пришли к выводу, что невозможно с точностью сказать, когда и чем именно отравили Козиму.

«Ага, если отравление было!», – подумала я, но сидела себе и помалкивала, как велел адвокат.

Потом начался допрос судебных дознавателей, которые обнаружили этот злополучный флакончик с ядом. Оказалось, что яд нашли не в доме, а возле дома, спрятанный под крыльцом.

Разумеется, это сразу расширяло круг обвиняемых – мало ли людей проживало на вилле, а ещё больше – приезжало, чтобы заказать варенье или забрать готовое.

Когда стало ясно, что под подозрением почти все, в зале поднялся такой возмущённый шум, что судье пришлось долго бить по медному диску, требуя тишину. В конце концов его честь заорал басом, и только тогда все понемногу угомонились.

Из моих «родственников» показания притащилась давать только Ческа. Как оказалось, остальные заявили, что ничего не знают, ничего не видели и умывают руки. Ческа говорила сущую ерунду, путалась в словах, и единственное, в чём была постоянна – это всё своей ненависти ко мне. Она только и могла повторять, что я – ведьма, отравительница, и ограбила её с дочечками до нитки. На вопрос, почему «ограбленная» работает у «отравительницы» за достойную зарплату и носит чулкистоимостью шестьдесят сольди, синьора Ческа ответить внятно не смогла.