Книга Неисправная Анна. Книга 1, страница 143 – Тата Алатова

Он будто обвиняет ее — и Анна, пришедшая сюда разить самой, теряется от того, как сей господинчик мигом всё переворачивает с ног на голову.

— Вы ведь уже сообщили своей матери, что живы? — требовательно спрашивает он.

— Вы ведете себя непозволительно, — вспыхивает она, цепляясь за гнев, как за единственное спасение. — Уж не думаете ли вы, что я чем-то обязана этой женщине?

— Этой женщине, — повторяет он презрительно. — Что ж, Аристов воспитал достойную дочь — такую же жестокую.

Слова бьют ее оплеухой. Анна оглядывается на Архарова — ища в нем если не поддержки, то хотя бы сочувствия. Но он смотрит в окно и вмешиваться явно не намерен. И она сдается — в конце концов, нет никакой необходимости слушать оскорбления в свой адрес.

— Спасибо, что лишилименя последних сомнений, — говорит она. — Черт меня дернул решиться на эту встречу…

Но стоит ей сделать шаг к выходу, как Ярцев тут же преграждает дорогу.

— Останьтесь, — выдыхает он умоляюще. — Я и правда обрушился на вас с непростительным пылом. Это всё от отчаяния, Аня! Восемь лет Элен отказывает мне даже в коротком свидании, а я как пес цепной под монастырем сижу…

Она замирает, пораженная бесконечной тоской этого признания. Опускается на давешний колченогий стул, совершенно перестав чувствовать ноги.

— Что же вы… простите, не знаю вашего имени…

— Илья Никитич.

— Что же вы, Илья Никитич, натворили-то?

— Я?! — он смотрит на нее неверяще, изумленно. А потом тихо смеется, да только совершенно безрадостно: — Элен за час поседела, как газету прочитала.

Ей нет нужды спрашивать, какую газету. Догадывается.

Ярцев ходит из угла в угол, скорее даже мечется, и вправду похожий на беспокойного цепного пса. Рассказывает путано, нервно:

— Мы ведь прекрасно с Элен жили, душа в душу. Да, я не протестовал, что она брала деньги у Аристова, только мне от него ничего не нужно было. Моя гордость мало стоила по сравнению с тем, чтобы ей хорошо было. Она ведь привыкла… совсем к другой жизни. Порой впадала в меланхолию, скучала по вам, Аня, отказывалась от еды, иногда по нескольку дней не вставала с постели. Однако никогда не волновалась за вас — вы же с отцом остались, в родном доме, ни в чем нужды не знали… И вдруг… Эта банда. Убийства, грабежи, взрывы… Элен будто с ума разом сошла. Решила, что одна во всём виновата, не уберегла, не защитила. Всё твердила, что, будь она при вас, материнским чутьем поняла бы неладное. Тайно от меня уехала в Петербург, а тут узнала, что вас уже по этапу… Это окончательно сломило ее. Вот с тех пор и молится то за здравие ваше, то за упокой, — угрюмо завершает Ярцев. — Совсем закрылась от мира. Меня в монастырь не пускают, а вам разрешает наверное.

Она лишь мотает головой, и тогда Ярцев вдруг опускается перед ней на колени.

— Хоть письмо напишите, Аня, — просит он тихо. — Даже если Элен не вернется ко мне, пусть хоть найдет утешение в том, что вы все-таки живы.

Будто ветром качнуло в его сторону — и вот под ладонью Анны небритая колючая щетина. Теплый.

Ей кажется, что никого в своей жизни она не понимала также хорошо, как этого порывистого и пылкого человека.

— Я напишу, — обещает она. Не Ярцеву, а той Ане, которая восемь лет строчила письма Раевскому безо всякой надежды, что он их прочтет. — Александр Дмитриевич, помогите мне, пожалуйста.