Книга Неисправная Анна. Книга 1, страница 56 – Тата Алатова

— А что! — хорохорится Петя. — Без преступников мы бы по миру пошли, Виктор Степанович. И вообще, все прогрессивные люди зачитываются похождениями Рокамболя или «Приключениями джентльмена-вора» в «Петербургской газете». Анна Владимировна, всенепременно приобщитесь, вам наверняка понравится.

Резкий химический запах заполняет пространство мастерской, когда Анна осторожно протирает скипидаром пружину, отчего постепенно проступают настоящий цвет и структура металла.

— Что еще за Рокамболь? — рассеянно интересуется Голубев.

— Гениальный преступник-авантюрист, постоянно меняющий маски, — в голосе Пети слышится нескрываемое восхищение.

Анна вскидывает голову, неверяще глядя на него. Эта беззаботнаяболтовня куда хуже преднамеренной жестокости Прохорова. Героиня дешевого бульварного чтива — вот что она для него такое.

— Благодарю покорно, но я предпочту научные журналы, — отзывается она сухо.

— Боже мой, наконец-то я слышу что-то разумное в этой мастерской! — с облегчением восклицает Голубев. — А то от Петькиных глупостей у меня мигрень начинается.

— До чего тяжело, когда вокруг одни ретрограды, — жалуется мальчишка.

Анна не собирается становиться живым примером для неокрепших умов и спорить с ним дальше, она возвращается к работе. Под лупой прекрасно видно, что на металле не ракушечный излом, а ровный зернистый скол.

— Перегрев и резкое охлаждение? — озадачивается она. — Но здесь нет следов термического воздействия. Сталь не посинела…

Анна проводит пальцем по краю излома, ощущая мелкую, почти стеклянную крошку.

— Виктор Степанович, посмотрите-ка.

Голубев тут же забывает про Петю, поворачивает пружину под ярким светом, крякает недовольно.

— Странно, — заключает он. — Излом слишком ровный и гладкий, совсем не как от удара.

— Линии на сколе тонкие, волнами.

— Чистейшая усталость металла, — выдыхает он, опережая ее вывод. — Как будто пружину долго трясли.

— Часами, — кивает Анна, и они с минуту молча смотрят на злополучную деталь, мысленно представляя себе этот невидимый монотонный процесс.

А потом в полном недоумении поворачиваются друг к другу:

— Но как?

— Но как? — вопрос повисает в воздухе огромным звенящим пузырем.

И они снова таращатся на злополучную пружину, будто ожидая, что она испугается такого пристального внимания и расскажет свою историю.

— Часы, дни тряски… — задумчиво тянет Голубев. — Да ну вас, Анна Владимировна, это решительно недоступная моему пониманию загадка.

— Может, там за стеной трамвай новый пустили? — весело хихикает Петя. Кажется, его забавляет серьезность двух занудных механиков. — Или марширующий оркестр репетиции устраивал?

— Петя, шел бы ты отсюда! — рявкает Голубев. — Вон сыскарям надобно в определитель новые морды внести.

— Подождите, — Анна поворачивается к Пете, пытаясь ухватиться за кончик идеи, которую этот неугомонный юнец только что выдал. — Трамвай, оркестр… это всё деструктивные акустические колебания.

— Где-то я уже слышал подобную чушь, — Голубев замирает, припоминая, а потом презрительно морщится: — Ну конечно же, в вашем сказочном отчете по резонатору студента Быкова.

— Та самая «бутоньерка-вредительница», что граммофоны портит, — восхищается Петя, совершенно очарованный. Прищелкивает пальцами от волнения, приплясывает на месте: — Может, кто-то направил этот резонатор на дверь — и бац! Пружина хрясь!