Книга Город, который нас не помнит, страница 111 – Люсия Веденская, Катя Рут

Он не ответил. Только крепче прижался к ее коленям.

Нью-Йорк, Фронт-стрит. Январь 1929 года

Прошел еще год. Один из тех, что тянутся тяжело, будто под кожей. Без катастроф, но с ощущением, будто живешь в доме, где треснули стены — еще держатся, но вот-вот рухнут.

Жизнь шла.Джо подрос — крепкий, бойкий, с нахмуренным лбом отца и добрыми глазами Анжелы. Лоретта уже спорила со взрослыми на равных, Вивиан устраивала концерты из кухонной посуды, а Данте… Данте приходил домой все позже, все тише. Он стал почти незаметным — тенью, которую узнавали только по запаху табака и мятой ткани пальто.

Анжела не спрашивала, что он делает. Не потому что не хотела знать — потому что боялась ответов.

Люди продолжали исчезать. О друзьях говорили в прошедшем времени, не дожидаясь официальных известий. Кто-то «уехал», кто-то «пропал», кто-то «больше не появлялся». Они с Данте уже почти не вслушивались в формулировки — достаточно было взгляда, пожатия плеч. Все ясно. Все привычно. Все бесконечно невыносимо. Анжела едва находила силы, чтобы фиксировать каждое имя.

Иногда, поздними вечерами, когда дети уже спали, Данте садился рядом с ней на диван и просто держал за руку. Молчал. Тихо. Как будто им обоим больше нечего было сказать, но и не быть рядом было невозможно.

Однажды в январе, когда над городом разлился сухой мороз и стекло окон трещало от ледяного ветра, они остались дома вдвоем. Джо задремал в своей кроватке, девочки ушли к соседям на урок танцев, а Анжела вышла на кухню — в халате, босиком, с чашкой кофе.

Он стоял у окна.

— Ты не думаешь, что мы стали жить, как под обстрелом? — спросила она вдруг. — Прячемся, будто виноваты.

— Мы и есть виноваты, — отозвался он, не оборачиваясь. — Мы выбрали выжить.

Она поставила чашку, подошла к нему, прижалась лбом к его спине.

— А что, если мы все-таки заслужили быть счастливыми?

— Тогда нас за это точно накажут.

Он повернулся. Взгляд у него был тяжелый, уставший. Но в нем все еще было что-то от того Данте, с которым она когда-то впервые осталась наедине в темной квартире с вином и страхом. Тот же человек. Только теперь с рубцами внутри.

— Мы должны держаться, Анжела, — сказал он. — Ради них. Ради Джо. Ради девочек.

— А ради нас?

Он молча притянул ее к себе. Обнял. Долго, плотно, так, будто хотел втиснуть ее в свое тело, сохранить под кожей.

— Ради нас — тоже. Но... я не знаю, получится ли.

Он обнимал ее долго. Не потому что не знал, что сказать — а потому что знал слишком многое. Знал, как быстро рушится тишина. Как уносят людей среди бела дня. Как порой последнее,что слышишь, — это чужие шаги на лестнице.

Но здесь, сейчас, была только она.

Анжела подняла голову, провела пальцами по его щеке — медленно, будто вспоминая. Улыбнулась чуть-чуть, уголком губ.

— Ты не побреешься, да? — прошептала.

Он хмыкнул, прижался лбом к ее лбу.

— А смысл? Все равно ты уже моя.

— Наглец.

— Твоя очередь.

Она тихо рассмеялась. Потом поцеловала его — в подбородок, в шею, в ту самую точку на шее под челюстью, от прикосновения к которой он всегда замирал. Он знал этот ритм. Как дыхание у нее становится глубже. Как пальцы скользят под рубашку. Как ее тело, хрупкое, выстоявшее столько боли, становится мягким, податливым, открытым.

Он осторожно повел ее к дивану. Она села первой, скрестив ноги, поправив прядь с лица.