Книга Город, который нас не помнит, страница 22 – Люсия Веденская, Катя Рут

Лоретта послушно пошла в комнату, но вскоре вернулась, прижалась к дверному косяку и осталась там, глядя, как мама смотрит в окно.

Анжела не двигалась. Не плакала. Она слушала.

Слышно было все: капающую воду в ванной, шум с улицы, чужие шаги на лестнице, далекий лай собаки. Но внутри — пусто. Ни мыслей, ни боли. Только гул — низкий и глухой, как после взрыва.

Снег за окном продолжал идти. Белый, бесшумный, как покрывало на что-то, что больше не греет.

Она наконец уложила обеих девочек, выключила свет, закрыла ставни. И осталась одна.

В этой тишине, в этой тени комнаты, в этом новом мире — без Альдо.

Она взяла его пальто с вешалки. Обняла. Вдохнула запах. Потом аккуратно, не спеша, повесила обратно. Развернулась.

И впервые села писать письмо без адресата.

Нью-Йорк, Малберри-стрит. Март 1923 годаМалберри-стрит пахла хлебом, копотью и чужими разговорами. Снег растаял, но вместе с ним ушло и ощущение, что жизнь хоть на что-то опирается.

Анжела проснулась от кашля Лоретты. Девочка спала на животе, лицом уткнувшись в матрас, и тихо всхлипывала, не приходя в себя. Вивиан спала у нее под боком, теплая, как булочка из печи.

Анжела лежала несколько минут, прислушиваясь. Печкав углу едва теплилась — на угле доживали последние обломки угля, наскребенного вчера вечером в мешке. Воды не было, только ржавый скрип из труб. Хлеб закончился еще позавчера, молоко — вчера. Остались две луковицы и немного кукурузной муки.

В узкой кухне пахло сыростью. Воду она нагревала в старом чайнике — тот еще держался на почтении, а не на металле. Пока дети спали, Анжела мыла пол тряпкой, стирала вручную платье Лоретты, и думала, как быть.

Бар не открывали уже два месяца. Несколько раз туда стучали мужчины в шляпах — раз один из них был с фамильной печаткой Лукателли. Она не впускала. Не открывала. Не отвечала.

Ей предлагали работу — в прачечной, у одной вдовы, итальянки, которая сочувствовала, но платила гроши. Несколько дней Анжела стирала белье чужих мужчин, по ночам держась за спину от боли. Но однажды Лоретта сбежала на улицу и потерялась — ее нашел сосед, притащил домой на руках. После этого Анжела не уходила больше никуда, только иногда — в лавку, торгуясь за картошку или крупу.

Она не умела просить. Это тоже была ее слабость.

На письмо в Неаполь не приходило ответа.

Иногда она сидела за столом, глядя в окно, где висела бельевая веревка. Грязный снег еще лежал в тенях, но воздух стал пахнуть чуть иначе — как будто за углом уже маячит весна. Но она не чувствовала ее.

Она чувствовала только: время уходит. Продукты кончаются. Одежда ветшает. Долги подступают. А в глазах Лоретты — настороженность взрослого человека, который слишком рано понял, что маме страшно.

Иногда по вечерам, когда дети спали, Анжела сидела и вспоминала то письмо, которое отправила. Одной женщине. Из Неаполя. С фразой, которую она написала, почти не думая: «Я готова на все. Ради них».

Она перечитывала и чувствовала — это была клятва. Не просьба.

И если ответа не было… значит, она сама должна стать этим ответом.

Нью-Йорк, Малберри-стрит. Апрель 1923 годаМалберри-стрит начинала оттаивать.

Наросшие за удивительно холодную зиму сосульки стекали каплями на каменные ступени. В прачечных хлопали окна. На углу продавали первые цветы — желтоватые нарциссы в стеклянных банках, пахнущие холодной водой и улицей.