Книга Город, который нас не помнит, страница 29 – Люсия Веденская, Катя Рут

— Мама, все хорошо?

Анжела села рядом, провела пальцами по ее волосам и сказала правду, но по-другому:

— Завтра начнется что-то новое.

Когда девочки уснули, она открыла конверт. Имя, планировка, адрес. Все написано аккуратным, мужским почерком — как инструкция по спасению, если забыть, что спасение может быть тоже ядом.

— Я все улажу, cara mia. Клянусь, — говорил Альдо в их последний совместный вечер. Тогда ей очень хотелось верить. Хотелось верить и сейчас — что теперь уже ей удастся все уладить.

Анжела сидела у окна, прислушиваясь к храпу из соседней квартиры и далеким звукам города. Решение не было вспышкой. Оно капало в нее, как вода сквозь потолок, пока она не поняла — промокла до костей.

Она пойдет завтра.

Нью-Йорк, Малберри-стрит. Утро следующего дня

В квартиру с улицы донесся запах подогретого молока, хлеба и солнца, пробивающегося сквозь щели в шторах. Анжела проснулась раньше всех. За окном гудел город, начинался обычный день — но он не был обычным.

В комнате было тихо. Даже дети спали без привычного ворочания — будто воздух над их кроватями стал уютнее и тяжелее, а сама ночь решила пощадить хотя бы их сон. Анжела открыла глаза и какое-то время не могла понять, где находится. Только тонкая полоска света на полу — от незакрытых штор — напомнила: дом. Малберри. Все еще Нью-Йорк.

Она встала без звука. Надела халат, прошла на цыпочках по скрипучим доскам. На кухне было почти светло. Над плитой висела старая жестяная турка. Она зажгла огонь, засыпала кофе, добавила сахар — не себе, детям. Пусть будет на потом. Сама — только глоток воды из-под крана, ледяной, как удар в грудь.

Потом — комод. Нижний ящик, тот, который не открывала с весны. Выбирая одежду, она смотрела на ткань так, будто та могла подсказать, кем быть. Простое темное платье? Или что-то светлое, чтобы обмануть?

В конце концов, она выбрала то, что не слишкомбросается в глаза, но сидит идеально. Сдержанная элегантность. Гладкое, темно-синее, с простым вырезом и тонким поясом. На нем еще осталась складка от портного. Она провела по ней пальцем — и вдруг вспомнила, как Альдо стоял в дверях во время примерки, говорил, что это платье делает ее похожей на актрису.

— Только ты настоящая, — сказал он тогда. — А они — на экране.

Теперь экран — ее жизнь. И она — актриса, которой не выдали текст.

Анжела переодевалась медленно. Без суеты, как будто каждое движение приближало ее к чему-то необратимому. Натянула шелковые чулки, застегнула пуговицы на манжетах. Волосы собрала в гладкий узел. На столе лежала шляпка — та самая, с вуалью, тонкой, как паутина на рассвете. Она долго смотрела на нее. Потом надела. Легкая, почти незаметная — и все же маска.

И посмотрела в зеркало.

В отражении стояла женщина, которая больше не ждала. Не надеялась. Не молилась. Только смотрела — прямо, спокойно, почти вызывающе.

— Это просто встреча, — сказала она вслух.

Но голос ее был чужой. Утренний, холодный. Голос женщины, которая что-то уже потеряла и потому ничего не боится.

Она надела перчатки. Подошла к кроваткам, поправила одеяло на Вивиан, поцеловала Лоретту в висок. Взяла сумочку. Бросила последний взгляд в зеркало и даже чуть склонила голову — будто примеряла чужое имя.

Дверь за ней закрылась почти беззвучно.

На улице пахло горячим асфальтом и пылью. Утренние крики торговцев, звон трамвая, лай собак, детский смех — все смешивалось в привычную какофонию. Только она шла сквозь это будто бы отдельно. Как будто город к ней больше не имел отношения.