Книга Писательница на полставки, страница 20 – Катя Рут

Она встала, накинула плед на плечи и подошла к столу. Снова открыла ноутбук. Открыла черновик, отправленный в издательства. Прочитала и все еще чувствовала свою правоту. Все в этом тексте было честно=ым. Может, не идеальным, но живым. Она писала не столько для оценки, сколько для того, чтобы запечатлеть все прикосновения, пережитые через литературу. Почему же теперь это казалось ошибкой?

Нужно было выйти из своей же головы. Выбраться из петли этих мыслей. И вырваться из комнаты.

Саша натянула джинсы, футболку, переобулась в лоферы и накинула толстовку. Пальто не взяла — на улице было довольно тепло, а если вдруг похолодало, то отрезвляющий холод сейчас мог оказаться даже спасительным.

Пешком дошла до кофейни на углу, заказала самый крепкий фильтр, который только был в меню. Пока бариста наливал кофе, она пролистала ленту в телефоне: кто-то писал про ретриты, кто-то — про бывших, кто-то — про медитации. Она закрыла все приложения.

В голове стучало:«не подходит, не подходит, не подходит»— как капля, падающая в одно и то же место в мозгу. Как будто этот текст был не просто не тем, а слишком ею. И именно это и не подошло.

Кофе был горячим и горьким. Саша сделала глоток и наконец распрямила плечи. Она не подошлаэтому месту, но это еще был не конец света.

— Ну и ладно, — сказала она себе вслух.

Прохожие обернулись. Один мужчина с бородой даже чуть улыбнулся, словно пытался ободрить странную одинокую девушку.

Саша тоже улыбнулась, но не ему, себе. Не важно, услышал ли кто-то еще. Ей нужно было это проговорить.

Ну и ладно.

Она не была уверена, что так думает по-настоящему. Но это «‎ладно» было как якорь, держащий ее на месте и позволяющий не дрейфовать на волнах отчаяния.

Завтра все решится.

Или, в худшем случае, придется начать сначала.

— Ну что, — Аня склонилась над распечатанным текстом, как врач над рентгеном. — Саша, он... аккуратный. Чистенький, как будто ты боишься кого-то смутить.

Саша сразу выпрямилась в кресле, словно ее застали за чем-то интимным. Что в каком-то смысле было правдой — текст писался ночью, когда она, облачившись в самую мягкую пижаму, бесконечно долго писала в кровати под лирику французской попсы. Сейчас она чувствовала себя так же неловко, как если бы ее руководители ворвались к ней с критикой прямо в спальню.

— Мы с Даниилом прочитали, — продолжила Аня, параллельно обводя абзацы маркером. — И ты знаешь, текст совсем не про тебя.

Даниил, сидящий напротив, поднял взгляд. Он был спокоен и почему-то напоминал ей профессора культурологии, который точно знал, кто из его студентов не выполнил домашнее задание. Аня переключила взгляд на распечатку и зачитала фрагмент:

—«‎В любовных романах женское тело часто становится чем-то вроде мебели: изогнутый диван, мягкий плед, шелковое покрывало — только все это почему-то ходит, дышит и иногда сопротивляется. В реальности наше тело — скорее комната, в которой живешь. Иногда уютная, иногда захламленная, но всегда своя. И если уж любовь начинается, то не с идеального вида, а с того момента, когда ты разрешаешь другому в эту комнату войти».Это неплохо, но слишком просто. Читатели ждут не этого.

— Вообще текст интересный. Но только для тех, кто любит разговоры про «‎жанровое различие между эротизмом и порнографией», — он сделал воздушные кавычки и посмотрел прямо в глаза. — Для филологов. Таких, как вы.