Книга Любовь вслепую или Помощница для Дракона, страница 26 – Маргарита Абрамова

Армор не шутил про призраков, а я, наивная, вбежала сюда, как мышка в пасть к кошке, не приняв его слова всерьез!

Вот почему нет желающих на место его помощника!

Может, еще не поздно вернуться в свой дом?! Но едва эта мысль обретает форму, как в моем сознании, словно ответный удар, возникает другое видение. Довольное лицо Олдмана. Его похотливый взгляд, его старческие цепкие пальцы… И на его фоне пасть Гложуна с игольчатыми зубами кажется меньшим из двух зол. Куда приятнее… Она точно не станет меня целовать.

Вестер еще и про каргу говорил. Час от часу не легче. Я просидела еще около часа на кровати, боясь уснуть, но веки начинали тяжелеть. Сил бояться уже не было. Я укрылась одеялом, прямо поверх одежды, которую теперь опасалась снимать. Но больше никто не приходил. Только сквозь сон я будто слышала шипение…

Амелия

— Ты еще здесь, малец? — генерал вскинул голову, когда я приблизилась к столу за завтраком. Он так молниеносно услышал мой приход, хотя я ступала невесомо и неслышно.

Его ноздри, как вчера вечером, снова затрепетали, втягивая воздух, и это простое, почти незаметное движение вызвало во мне новую волну переживаний.

Я вскочила утром, да так бойко, будто проспала весьма долго, а не всего три часа.

И то я то и дело просыпалась, боясь, что на меня кто-то накинется. Эмоции все еще бурлили в крови, не давая осознать всю глубину усталости.

— А где мне еще быть? Вы же сами меня приняли вчера. Я могу сесть?

Мужчина кивнул, дозволяя.

Я осторожно опустилась на стул рядом, через одно место от генерала, стараясь не скрипеть им по полу.

Дымилась простая овсяная каша в глиняной миске, стоял жестяной чайник и две толстые чашки без единого узора. На тарелке были нарезаны грубые ломти черного хлеба и маленькая глиняная крынка с медом. Никаких изысков, никакого намека на богатство или статус. Словно мы в казарме, а не в поместье аристократа.

У генерала явно болела голова. Он морщился и растирал лоб.

Жалость, острая и нежеланная, кольнула меня в сердце.

— Я могу вам чем-то помочь? Может, лекарства какие принести?

— Себе если только, — его голос прозвучал тихо, но яростно, заставляя меня инстинктивно отпрянуть к спинке стула. — Когда я покалечу тебя за излишнюю болтовню.

Я сжалась, не ожидая услышать столько агрессии. Сердце заколотилось где-то в горле. Но понимала, что это из-за боли. Я видела это раньше…

Люди, измученные продолжительной болью, часто становятся невыносимыми. Их собственное страдание становится таким всепоглощающим, что они начинают ненавидеть всех, кому легче, и подсознательно жаждут, чтобы тому, кто рядом, было так же.

Я вспомнила свою маму… Бледное, осунувшееся, искаженное гримасой немого страдания. Лицо моей матери в ее последние дни. Я так глубоко, так отчаянно закопала те воспоминания, что сейчас, вызванные этим внезапным сходством в проявлении боли, они ударили с удвоенной силой. В груди что-то сжалось, остро и физически, сделав вдох коротким, прерывистым и болезненным.

Каша оказалась именно такой, какой и выглядела. Безвкусной липкой массой, в которой чувствовались лишь соль и подгорелоемолоко. Я из вежливости зачерпнула несколько ложек, заставляя себя глотать, но вскоре сдалась. Вместо этого я выпила чай, он был крепким, горьким и хоть немного согревал изнутри, и намазала один из ломтей хлеба густым душистым медом.