Книга Любовь на Полынной улице, страница 38 – Анна Дарвага, Мария Сакрытина, Анастасия Худякова, и др.

Сила и реальность чувства молодой цыганки виделись Покровскому колдовством, от которого он отчаянно бежал. Никогда себе в том не признаваясь, он знал, что смелостью и волей для такого рода ощущений не обладал. Потому он тогда ушел, и вскоре воспоминание о девушке вовсе исчезлоиз памяти. Лишь странная, чарующая, пронзительная песня отголоском покоилась где-то на самом дне сердца, будто затопленный сиреной корабль.

Неаполь — город, виды которого не раскрывают сути его обитателей, а только водят за нос, увлекая неискушенного туриста вглубь каменных узких улиц, заставляя взбираться по лестницам снова и снова, в то время как над его головой женщины развешивают гирлянды разноцветного влажного белья, а под ногами снуют тощие кошки в поисках наживы. И никогда не угадаешь, что поджидает за ближайшим углом. Сюрприз? Вор и попрошайка? Любовь? А может быть, судьба? Или там ничего не окажется, и усталые ноги идут дальше, вслед за очарованным взглядом. Вот вырастает на пути длинное, насколько хватает взора, здание библиотеки Виктора Эммануила III — крупнейшее книгохранилище Южной Италии. Где-то недалеко робко прячется за кирпичной кладкой Санта-Лючия — самый красивый район города. Он, будто драгоценностями, усыпавшими горделивую грудь, сверкает королевскими дворцами и роскошными отелями. Недолго петляя под арками, почерневшими от голубиных стай, меж прозрачных витрин и островерхих окошек с древними деревянными ставнями, дорога ведет путника к «Сан-Карло» — старейшему оперному театру Европы. Словно жеода агата, простой снаружи, внутри он поражает своим масштабом, ало-золотой роскошью и величием убранства. И невозможно было бы представить неаполитанскую оперу менее пышной, великолепной и громкой — здешняя публика исключительно требовательна. Говорят, даже Карузо здесь освистали дважды.

Лев Покровский направлялся к оперному театру, предвкушая наслаждение от шедевра Пуччини. Для себя он выкупил ложу. Прошло три года с тех пор, как он был в Неаполе последний раз. Времени у Покровского было чуть больше, и он собирался воспользоваться им сполна.

Опера была восхитительной, но Покровский вдруг поймал себя на том, что уже несколько минут пристально смотрит на край занавеса вместо сцены, где разворачивалось действо. Он ощущал себя иначе с той самой минуты, как сошел на берег, и не мог понять причину этого. Неаполь будто всегда принадлежал ему одному, бросался к его ногам и предлагал все самое щедрое, лучшее, яркое, ароматное и роскошное. В этот же раз Покровский ощущал себя так, словно город перестал ему благоволить. Он решил, что это будет егопоследнее путешествие в Неаполь, и, утратив былое приподнятое настроение, уставился на сцену. Там страстная ревнивица Флория Тоска полна подозрений, ведь на новом полотне Каварадосси изобразил портрет соперницы. Ярость ее крепнет, но художник, любовь к которому превосходит глупые домыслы, убеждает ее в обратном и усыпляет ревность. Ария Каварадосси отчего-то смутила Покровского. Он стал блуждать глазами по залу, и вдруг взгляд его застыл. В дальнем углу бельэтажа он разглядел девушку, совершенно очарованную тем, что происходило на сцене. Она сидела, выпрямив спину и чуть подавшись вперед, чтобы не упустить ни звука. Что-то показалось Покровскому в ней знакомым, однако он понимал, что знать ее никак не мог. Он бы не смог ее забыть, потому что та девушка, несомненно, была прекраснее всех, кого он когда-либо встречал. Покровский позабыл о том, что собирался насладиться оперой. Ни красавицы Флории, ни мечтательного Каварадосси, ни мстительного Скарпиа более не существовало, имена их и страсти были пустым звуком, лица — плоской картинкой, чувства — выдумкой.