Книга Грим, страница 91 – Анастасия Худякова

– Да, взгляды у него действительно своеобразные. Не хочу говорить о нем. Извини.

– Почему ты здесь? В смысле, в исповедальне.

– Потому что, наверно, давно пора было это сделать.

– Хочешь сказать, тебе есть в чем покаяться?

– Да. Есть.

В ее голосе послышалась горечь. Теодора порадовалась тому, что этот разговор происходит именно так и Роман не видит ее лица.

– Ты, кажется, хотела рассказать о чем-то, что связано с…

– Волком. Да, именно так. Я никому никогда не рассказывала об этом, знали лишь мои мать и отец.

Роман подметил, что она не назвала их родителями, и задумался. Все это интриговало его, но почему-то вселяло безотчетную тревожность. Как будто он заранее знал, что услышит нечто ужасающее.

– Я была не единственным ребенком в семье. У меня был младший брат. Энок. Когда он родился, мне было шесть, но я хорошо помню, какая эйфория охватила всех, особенно отца. Я никогда прежде его таким не видела. Мне он почти никогда не улыбался.

– Он всегда хотел сына, – тихий вопрос Романа прозвучал как утверждение. Он был удивлен таким началом и не представлял, что последует дальше.

– Мы все любили Энока. А я была еще и благодарна ему за то, что внимание ко мне немного ослабло. Наказаний стало меньше. Отец теперь был занят воспитанием наследника и перепоручил заботу обо мне матери, а она в принципе не была способна ухаживать за детьми. С рогатым скотом у нее все это выходило куда лучше. Господи, я просто… Я не должна говорить такие вещи. Здесь…

– Это правда, а значит, ты должна говорить, – тут же заявил Роман. – Пожалуйста, продолжай.

– Энок рос добрым мальчиком, – продолжила Теодора после паузы. – Но ужасно избалованным. И часто он начинал капризничать, чтобы добиться желаемого. Энок прекрасно понимал свое превосходство над всеми домашними, особенно надо мной. В том возрасте все это было безобидно, конечно. Однажды днем мы играли недалеко от церкви. У нас в поселке она стояла отдельно, так что вокруг был только лес, и до ближайших домов нужно было пройти через поле. Мы маялись от скуки и бродили, придумывали какие-то игры. В траве у дороги я нашла часы. Небольшие, на цепочке, очень старые и красивые. Для двенадцатилетней фантазерки это было самое настоящее сокровище. Помню, я уселась прямо на землю и стала рассматривать их. Не заметила, как подбежал Энок. А он, конечно, расплакался, когда я не захотела отдавать часы ему. Он чуть ли не в истерику впал, кричал, что он младше, поэтому я должна уступить. Энок всегда так делал, когда хотел что-то отобрать у меня. А мне надоело это, и, пользуясь тем, что нас никто не видит, я спрятала часы в карман и побежала от него в сторону церкви. Подумала, что он же обожает прятки, вот и пусть поищет. Он едва успевал за мной, потом вовсе отстал. Я вбежала в церковь и поднялась на балкон, стараясь не шуметь, чтобы Энок не услышал. Меня так злили его вечные капризы. Если бы я вздумала вести себя хоть вполовину так же, как он, то весь день простояла бы коленями на гречневой крупе, а ему всегда все прощали. Потому что они любили его. Они его хотели.

Теодора снова сделала паузу, на этот раз более длинную. Ее голос был чужим. Она не смотрела в сторону Романа. Ему казалось, она вообще ничего не видит сейчас. Теодора переживает все снова, сидя здесь, и он беспокоился, что будет, когда она дойдет до сути.