Книга Грим, страница 96 – Анастасия Худякова

Она почувствовала, как чуть крепче сжались руки, обнимавшие ее, как будто Роман услышал мысли. Теодора прижалась губами к его груди, прямо над сердцем, и почувствовала его стук. Ей снова захотелось рассмеяться, балансируя на грани здравого смысла и безумия, но в тот же миг сомкнутые ресницы стали влажными. Если бы она могла заглянуть в будущее еще каких-то несколько дней назад, то, возможно, так сильно испугалась бы, что заставила себя исчезнуть, лишь бы только избежать обретенной душераздирающей, отрезвляющей истины и горячего, сильного тела, к которому она приникла добровольно и уже не могла отстраниться. В темноте, подобно световой проекции, всплыло недавнее воспоминание о том, как, оказавшись у дверей его номера, они замерли.

Лифт в это время уже не работал, им пришлось подниматься по лестнице, и теперь сложно было сказать, чем именно вызвано такое тяжелое дыхание… Роман кое-как нашел ключ и, толкнув дверь, снова обернулся к Теодоре. Ее волосы слегка потемнели от сырости, распрямились, а глаза смотрели на него с вызовом, но Роман догадался, что это был вызов не только ему, но и самой себе. В полумраке коридора, куда проникал лишь слабый свет уличных фонарей и редких вывесок, он окинул взглядом ее фигуру и снова почувствовал дрожь. Роман вдруг возненавидел это ужасное зеленое платье, но, прежде чем он успел предпринять хоть какую-то попытку избавиться от него, Теодора сократила расстояние между ними, прижалась к нему и стала целовать незащищенный участок шеи, сорвав с губ первый тихий стон, который для нее был подобен триумфу. Его руки скользнули по спине вниз. Она же целовала его так, будто хотела укусить, но не агрессивно, а очень нежно, мягко, как могла бы только женщина, образ которой жил там, где теперь скользили ее губы.

Он увлек ее в комнату, захлопнув дверь. Пальто, должно быть, по-прежнему валялось где-то у порога. Как только Роман избавился от ненавистного платья, он не удержался от того, чтобы облегченно выдохнуть и провести ладонью от изгиба ее плеча до подколенной ямки. Теплая кожа была куда приятнее прохладного шелка. Он больше не задавал вопросов, хотя был аккуратен: все и так было прописано на каждом дюйме покрывающейся мурашками кожи; в каждом движении, единственной целью которого было полное уничтожение холодных просветов и сотворение монолитности; в искрах на поразительно красивом фоне темной радужки цвета выдержанного виски и в дрожи длинных темных ресниц. Не было больше никакого холодного расстояния между ними, не было предрассудков, аргументов за и против, не было сомнений и не было боли. Только ее тепло, не отличимое от его, его дрожь, переходящая ей, и наоборот, единый момент наивысшего напряжения, подобный колокольному звону в тишине.

– И часто ты цитируешь стихи? – чуть громче шепота спросила Теодора.

– Не припоминаю за собой такого. Ты делаешь меня другим человеком.

– Не другим. Нет. Просто настоящим.

Роман не видел ее лица. Его чудовищная тайна вдруг поднялась на дыбы, словно обезумевшая лошадь, и грозила ударить копытом в висок.

– Значит, таким ты меня видишь?

Она приподнялась, чтобы посмотреть на него. Роману не удалось выбросить задумчивость из своих глаз.

– Человеком настолько настоящим, правдивым и чувственным, что он смог заставить мои онемевшие тело и душу снова почувствовать жизнь в самом прекрасном ее проявлении. Да. Вот таким я тебя вижу.