Книга Грим, страница 97 – Анастасия Худякова

В ее словах не было ни тени притворства, и Роман снова ощутил, во второй раз за ночь, ноющее, непривычное чувство, отдающее болью в лопатках, – такое оно было сильное, но обволакивающее сердце нежнейшим коконом, похожим на тот зеленый шелк, что укрывал ее прекрасное тело и любовно огибал каждый изгиб.

– Ты на меня так смотришь…

Она не окончила фразу. По-прежнему глядя ему в глаза, она села удобнее, придерживая одеяло. Развернулась к нему лицом и обхватила его бедрами. Он выдохнул, почувствовав, как горячая волна сжала затылок.

– Как смотрю? Я ведь своих глаз не вижу. Так что, мне кажется, я выгляжу как очень счастливый кретин.

Теодора усмехнулась и коснулась его лба, отводя в сторону волосы, отросшие чуть длиннее обычного.

– У тебя такой взгляд, будто ты привык видеть лишь уродство, и вдруг это больше не так… Не подумай, что это мое тщеславие, я просто хочу сказать… – Она на мгновение задумалась, прикусив нижнюю губу. – Как будто ты привык ко лжи, но не переставал искать истины. А потом вдруг нашел ее, и она оказалась куда прекраснее и желаннее, чем ты когда-нибудь мог вообразить. Просто мне кажется, я сейчас тоже выгляжу именно так.

– Я не смог бы сказать точнее.

Роман помолчал. Одной рукой он удерживал полы одеяла над плечом Теодоры, другую положил на ее поясницу.

– О чем ты думаешь? – спросил он, заметив, что ее лицо как-то изменилось, помрачнело.

– Я ведь не плохой человек?

– Ты так сильно этого боишься?

– То есть да?

– Я вовсе не это имел в виду, – его голос потеплел, а на губах отразилась улыбка. – Разве у тебя есть рациональные причины считать себя плохим человеком?

– Рациональных – нет. Просто я должна еще во всем разобраться в своей голове.

– Чужие домыслы не делают тебя плохой, они делают жалкими лишь обладателей этих мыслей. Жестокость твоего отца не делает тебя плохой, только его самого. Но ты и сама это знаешь.

– Знаю, – сказала она совсем тихо. – Хоть он и был набожным до мозга костей и всеми силами внушал веру мне с тех пор, как я начала что-то понимать, сама я захотела верить и поверила только после… того, что произошло. С Эноком.

– Вероятно, я бы поступил с точностью наоборот: перестал бы верить во что бы то ни было. – Он вспомнил ее рассказ в церкви, и хоть в принципе не привык испытывать жалость, потому что презирал ее в той же мере, что и поклонение тщеславию и лицемерию, но почувствовал ее теперь к девочке, которой пришлось пройти через ад.

– Я считала, что раз он погиб, а я выжила, то так хотел Бог. В отличие от отца и матери, Он не желал мне смерти. Тогда я поклялась Ему в верности. Но все, что я знала о правильном, – она сделала ударение на последнем слове, иронизируя, – отношении к Богу, было почерпнуто из наставлений моего отца, которые сильно отличались от выводов, которые я смогла сформулировать лишь гораздо позже.

– Детьми мы представляем божеств не где-то в небесах и на колокольнях, но находим их отражение в родителях, и то, какими божествами они предстают, формирует фундамент всей дальнейшей жизни. Для кого-то этот образ – дар, для других – проклятие, ведь одним выпадают Один и Фригга, другим – Дюггви и Хела. И тогда, когда покой одних детей оберегают добродетельные Пери[16], с других не сводит глаз большой и страшный Грим.

Где-то за морем прогремел гром. Каждый думал о своем, не подозревая, до чего схожи были их мысли теперь. Они являлись единым целым, физически и духовно, слившись точно небо и море там, вдали, где дождь и туман сделали хрупкую границу неразличимой, несуществующей, пока не закончится буря.