Книга Жена Альфы, страница 38 – Клара Моррис

Его тело прижалось ко мне во всю длину, жёсткое, горячее, напряжённое. Он не целовал меня. Он смотрел в глаза с таким безумием, будто хотел вырвать оттуда ответ силой.

— Что ты со мной делаешь? — прошипел он, и его дыхание обжигало губы. — Кто ты, чёрт возьми? Почему я не могу выкинуть тебя из головы? Почему я чувствую тебя даже когда тебя нет в комнате? Эта… эта тишина вокруг тебя — она сводит с ума!

Он тряхнул меня, не сильно, но достаточно, чтобы голова откинулась назад.

— Говори! Скажи, что ты ведьма! Скажи, что ты их прислала, чтобы свести меня с ума! Скажи что угодно, но дай понять!

В его голосе была агония. Агония сильного зверя, который наткнулся на невидимую преграду, которую не может ни сломать, ни обойти. Он привык всё решать силой — боем, угрозами, действием. А тут была я. Беззащитная, но неуловимая. Без запаха, но заполняющая собой всё пространство.

Я смотрела на него, на его перекошенное от внутренней бури лицо, и вдруг поняла. Его «срыв» — это не нападение. Это капитуляция. Капитуляция перед тем влечением и той загадкой, которые я представляла. Он не знал, что с этим делать. И это выводило его из себя больше любой опасности.

— Я не ведьма, Виктор, — выдохнула я, и мой голос прозвучал тихо, но чётко сквозь его хватку. — Я просто Лианна. И я здесь. И ты… ты не хочешь меня выкинуть. Ты хочешь понять. Но ты не умеешь спрашивать иначе.

Его пальцы ослабили хватку на долю секунды. В его глазах мелькнуло что-то, кроме ярости — растерянность, уязвимость, которую он тут же попытался задавить. Он наклонился ниже, его лоб почти коснулся моего.

— Ты права, — прошептал он, и в его голосе вдруг появились ноты того самого, опасного, грубого азарта. — Я не умею спрашивать. Я умею брать. И сейчас… — его взглядупал на мои губы, — сейчас я хочу взять ответ сам.

И на этот раз его поцелуй не был неожиданностью. Он был неизбежностью. Грубой, требовательной, лишённой всякой нежности. Это было завоевание, попытка через физический контакт получить то, что не давали слова. В этом поцелуе была вся его неделя молчаливого желания, вся его ярость, всё его смятение.

И я… я не сопротивлялась. Потому что в этом хаосе было что-то невероятно, опасно честное. Он срывался. И увлекал меня за собой в это падение.

И тогда всё, что копилось — напряжение, гром, его боль, моё одиночество, эта проклятая близость — всё это сорвалось с цепи.

Он не напал. Он обрушился. Не как враг. Как тонущий, который хватается за единственный спасательный круг. Его руки впились в меня не для того, чтобы сломать, а чтобы удержаться. А его губы… его губы нашли мои с такой яростной, обречённой, всепоглощающей страстью, будто этот поцелуй был последним, что он мог сделать в этой жизни. Не было нежности. Не было вопроса. Была атака. Попытка пробить брешь в моей тишине, сжечь мои тайны, добраться до сути через боль и огонь.

И я… я не сопротивлялась. Я ответила. Потому что в этом хаосе не было лжи. Не было пророчеств, отцов, долгов. Была только эта всесокрушающая, честная буря. И он был в её центре. И я вцепилась в него, в его куртку, в его волосы, отвечая на каждую жёсткость, принимая этот огонь, потому что он был единственной правдой в нашем искорёженном мире. Потому что в этот миг, под рёв настоящей грозы, мы были не заложником и похитителем. Мы были просто двумя людьми, которые слишком долго были одиноки, и теперь падали в бездну вместе.