Книга Хозяйка пряничной лавки, страница 61 – Наталья Шнейдер

— Любопытно. — Голос Громова прозвучал над самым ухом. — Откуда вы знаете, как правильно держать перо? Вы ведь сказали, что неграмотны.

Твою ж! Неграмотная девка взяла бы перо как нож. Или ложку. Или иглу, наконец.

— Не знаю. — Я захлопала глазами, лихорадочно придумывая оправдание. — Рука сама легла.

О!

— Так держат вязальный крючок!

Громов замер. Медленно повернул голову, разглядывая меня.

— Вязальный крючок?

— Ну да. Знаете, платки обвязывать кружевом. Или шали. Тетушке, — зачем-то добавила я.

— Очень интересно, — хмыкнул он. — Тамбурное вязание, или, как говорят в Лангедойле, crochet?

Я торопливо закивала.

— Это развлечение только-только входит в моду в лучших салонах столицы. Княгини и графини выписывают альбомы с узорами из-за границы. А в наших краях, Дарья Захаровна, вяжут на спицах. Или коклюшках. Откуда купеческой дочке из глухой провинции известна новейшая мода Клермонта?

Он наклонился еще ближе. Так, что я разглядела темные крапинки в его серых глазах.

— У вас были… настолько просвещенные учителя?

Вот это я влипла! Назвала самое простецкое, бабушкино рукоделие, а оказалось — здесь оно привилегия высшего света. Что же делать?

— Я видела… — проблеяла я. — Картинку. В лавке. В модном журнале,в который заворачивали селедку.

Ну что я за дура! Что я несу⁈

— Селедку? — Он насмешливо приподнял бровь. — В модный журнал? У лавочника весьма… экстравагантные и дорогостоящие привычки.

Я продолжала улыбаться и хлопать ресницами с видом «прелесть какая дурочка». А что мне еще оставалось?

— И на картинке было показано, как держать крючок? — не отставал Громов.

— Да. Там были нарисованы руки. Красивые такие, с манжетами. Кружевными. Мне понравилось, я и попробовала…

— Крючком?

— Вырезала из лучины. И взяла… Знаете, такие обрезки ткани, которые берут на уток для половичков.

— И что получилось?

— Коврик, — продолжала вдохновенно врать я.

— Я должен увидеть это произведение искусства.

— Его… нет.

— И где же он?

— Не знаю. Сносился, наверное. А может, у мужа в доме остался.

Громов смотрел на меня долгую секунду. Не верил. Конечно, не верил. Но эта версия — «увидела красивое, обезьянничала» — вполне укладывалась в портрет глупой купчихи, мечтающей о дворянстве.

— Лучиной, — сухо повторил он. — Имитировали клермонтское рукоделие лучиной. Что ж… Это многое объясняет. Тщеславие — страшная сила.

Он наконец-то отодвинулся на пару сантиметров, и мне стало легче дышать.

— Раз уж ваши пальцы помня… то есть знают правильное положение, нам будет проще. Макните перо в чернила. И не залейте стол. Пишем: аз.

Я послушалась. Склонилась над бумагой, собираясь вывести привычный шалашик буквы «А».

Опомнилась.

— А как?

С кончика пера на бумагу упала жирная клякса.

Громов скривился, будто таракана увидел.

— Отвратительно, — сказал он таким тоном, словно я измазала в этих чернилах всех его предков до седьмого колена. — Прежде чем писать, нужно убрать излишки чернил о край чернильницы. И возьмите перо как следует.

— Вы же сказали, что я держу его правильно.

— Не совсем. Вы схватили его вертикально. Но вам не надо протыкать бумагу. Перо — не кол, а документ — не сердце вампира. Нужно…

Он осекся, видимо, решив, что показать будет быстрее.

— Позвольте.

Громов накрыл мою ладонь своей. Его рука была сухой, теплой и жесткой.