Книга Штормовой десант, страница 36 – Александр Тамоников

Оберштурмбаннфюрер полез во внутренний карман кителя за документами, бормоча непристойные ругательства и угрозы, Сосновский смотрел на его руки. Они не дрожали, не выдавали страха. Оперативник был готов ко всему, но стрелять ему не хотелось. Оставлять следы убийства в этом доме — значит навести на свой след. Немцев как минимум нужно связать и затолкать в машину, а потом избавиться от них в таком месте, где их не найдут. Да через неделю тут все изменится, и эти два тела никому не будут нужны.

И вдруг немец сделал резкое движение рукой — его пальцы схватили рукоятку «вальтера», торчавшего из кармана брюк. Поспешность подвела, да и алкоголем этот человек был накачан прилично. А может, он был уверен, что это свои же и они испугаются. Сосновский коротко ударил автоматом немца в висок, и тот обмяк в кресле, выронив пистолет, который со стуком упал на пол. Штурмбаннфюрер раскрыл рот, в страхе вдавливаясь в спинку кресла. Наверняка сейчас раздастся душераздирающий крик, зов на помощь. Буторину не оставалось ничего другого, как оглушить немца ударом ребра ладони сзади под ухо. Второй немец безвольно свесился в кресле.

И тут в дверном проеме появился хозяин дома. Старик был бледен, но стоял он прямо и как-то гордо, с достоинством. В его руках не было оружия, а глаза смотрели настороженно и холодно. Буторин невольно повел стволом автомата в сторону немца и двери, которая вела в другую комнату. Кто еще там? Его сосед, друг, жена, внучка?

— Я не знаю, кто вы, и не спрашиваю, — спокойно заговорил немец. — Кто бы вы ни были, знайте, что мне все равно, что здесь произошло. Два моих сына погибли в России. Там, на Восточном фронте. Я воевал с русскими в прошлую войну и знаю, что русскихтрогать нельзя, нельзя будить в них зверя. Во мне уже нет ненависти, она сгорела. Мне просто все равно, что будет с этой страной, с немцами. У меня осталась больная жена, которой недолго осталось жить, и две внучки, которых я должен сберечь.

— Мы не тронем твоего дома и твоих близких, старик, — сухо ответил Сосновский на превосходном немецком. — Тебе незачем знать, что здесь произошло. Эти двое приехали и уехали. А ты оставайся и живи дальше, береги внучек и жену. Уходи в комнату, а мы скоро уедем.

— Спасибо, — ответил немец, потом помедлил и как-то неловко, неумело поклонился и ушел в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

Оперативники быстро раздели немцев. Буторин хотел срезать шнур с оконных гардин, но Сосновский покачал головой. Не надо наводить подозрения на хозяина дома, нельзя давать кому-то понять, что эти двое здесь были. Разъяренные эсэсовцы не пощадят ни стариков, ни детей. Они поступили проще — отрезали рукава рубашек офицеров и полосами этой ткани связали им за спиной руки. Переодеваться сейчас и здесь в новые мундиры было опасно. Это можно сделать потом в более безопасном месте. А сейчас главное — побыстрее убраться отсюда.

На улице было темно. Не зажигая в доме свет, Сосновский и Буторин перетащили немцев, находящихся все еще в беспамятстве, в машину. Оберштурмбаннфюрера затолкали в багажник, а второго офицера — на заднее сиденье. Буторин сел рядом с немцем, чтобы не позволить ему в самый неподходящий момент, когда он очухается, поднять шум. Побросав в машину мундиры пленников, Сосновский сел за руль.