Книга Штормовой десант, страница 70 – Александр Тамоников

Шелестов сделал глубокую затяжку. Да, они вернулись, а напряжение боев, всей операции еще не отпускает. И не скоро отпустит.

— Да, — кивнула Печерникова, — у войны своя статистика. И количество дней и недель до победы никак не сказывается на количестве потерь.

Женщина подняла глаза на собеседникаи тихо сказала:

— Вам нужно отсыпаться. Сутки как минимум. У вас глаза в пустоту смотрят.

— Спать? Боюсь, разучусь. Последние четыре года спать приходилось черт знает где и черт знает как. Иной раз пять минут в яме, прижав автомат к груди. А тут… почти кровать с периной, тишина. Не по себе. Как в гостях у незнакомых людей. — Шелестов кивком указал на высокий потолок, тонувший в тенях.— Слушайте, какая тишина. Настоящая. Не затишье перед бурей, а просто… тишина. Ее уже не помнишь.

— Ее и не было. Никогда. С тридцать седьмого года точно. — Лидия подалась всем телом вперед, сложила руки на столе. Отблеск огня играл в ее темных зрачках. — Что будем делать с этой тишиной, Максим Андреевич?

— Не знаю. Мне проще было знать, как вести группу через минные поля и эсэсовские кордоны. А что делать с миром… Я, кажется, забыл. — Шелестов помолчал, вглядываясь в лицо собеседницы. — А вы? Что будет делать, капитан Печерникова, когда кончится война?

— Капитан Печерникова будет искать врагов, — ответила женщина, и уголки ее губ чуть дрогнули от слабой улыбки. — Потому что их всегда будут находить. Просто досье теперь будут другие. Не абвера, а… не знаю. «Американских империалистов». Или своих же, оступившихся. Работа не исчезнет.

— Цинично.

— Реалистично. Вы там, в тылу, видели одно.Я здесь — другое. Предатели, дезертиры, власовцы… Они не исчезнут с наступлением мира. Они просто наденут другие маски. Мир — он не про добро, Максим Андреевич. Он про то, чтобы это добро постоянно и кропотливо отвоевывать у хаоса. Грязной, неблагодарной работой. Моей работой.

— Я не о том, — покачал Шелестов головой, но не стал говорить, что и его группа тоже сражалась не только по ту сторону линии фронта, но и по эту. — Я о простом. О том, чтобы утром проснуться и не гадать, чья сегодня очередь умирать. О том, чтобы увидеть цветущее дерево и подумать, что оно не является хорошей маскировкой от летящей «рамы», а просто — красивое. Белый цвет. Апрель. — Снова покачав головой, удивляясь себе, что так откровенно заговорил с незнакомой женщиной. Но прочему-то именно с Лидией ему хотелось об этом поговорить. Может, понять себя, а может, ее — женщину на войне. — Мы все в плену у этой войны. Она нас вылепила. И я не уверен, что мы сможем избавиться от этого плена. Даже если очень захотим.

— А вы хотите? — тихо прозвучал женский голос.

Шелестов перевел взгляд на собеседницу. Она смотрела на него прямо, без утайки. Вопрос был не служебный, а человеческий. Возможно, впервые за долгие годы.

— Хочу. Больше всего на свете. Я хочу забыть, как пахнет горелая человеческая плоть. Хочу, чтобы мои дети… если они будут… никогда не услышали того свиста в воздухе, от которого кровь стынет в жилах. Я готов за этот будущий покой… и за свою израненную душу платить любую цену. Даже если эта цена — так и не научиться по-настоящему спать по ночам.

Шелестов замолчал. Где-то далеко, за стенами замка, раздался гулкий взрыв. Оба вздрогнули, руки сами потянулись к оружию — к кобуре, замерли, прислушиваясь. Но больше ничего, кроме тишины. Просто где-то подорвали неразорвавшийся снаряд. Обычное дело. Медленно, очень медленно расслабляется тело после таких звуков. Рука разжимает рукоятку пистолета. Глаза встретились. И вдруг Лидия Печерникова тихо, беззвучно рассмеялась. Шелестов удивленно поднял бровь.