Книга Соучастница, страница 127 – Стив Кавана

– Профессор, касательно этой последней части… Вас не затруднит чуть подробней объяснить про вероятность и совпадение профиля?

– Мы никогда не сможем утверждать, что какой-либо образец ДНК стопроцентно соответствует контрольному, но я могу сказать, что кровь на этом предмете одежды почти наверняка, с вероятностью миллиард к одному, относится к профилю Стейси Нильсен, имеющемуся в базе данных. То есть если б я сравнил этот профиль ДНК с миллиардом других профилей, то он в лучшем случае совпал бы всего лишь еще с одним из них.

– И какова же вероятность такого исхода?

– Как я уже сказал – один к миллиарду. То есть на основании своего научного подхода я могу почти с полной уверенностью заявить, что кровь на блузке обвиняемой принадлежит одной из жертв по этому делу – Стейси Нильсен.

Когда умелый игрок действительно попадает в цель, когда все его тренировки, опыт, мастерство и природный талант сливаются воедино в идеальном моменте исполнения, – всегда есть звук. Это производит какой-либо шум. Это глухой «бульк!» девятого шара, заглатываемого горловиной угловой лузы; щелчок идеально воткнутой передачи на перегазовке; шелест кожаного баскетбольного мяча о полиэстерную сетку, когда он проваливается в корзину после трехочкового броска; шлепок воловьей кожи о кленовую биту, посылающей мяч за пределы игрового поля[43]. Как только вы слышите подобный звук, то сразу понимаете, что произошло что-то особенное.

В суде все по-другому.

Вообще-то, даже совсем наоборот.

Да, когда происходит что-то особенное – когда какая-либо из сторон объявляет прямой допрос свидетеля и все проходит без сучка без задоринки, – это, блин, натуральная симфония. Но только без звука.

В судебных залах, особенно при обилии посторонней публики, всегда шумно. Люди постоянно кашляют, перешептываются, ерзают на своих местах, представители сторон расхаживают по залу, разговаривают, кричат, ножки стульев скрежещут по полу – и все это в помещении, специально рассчитанном на то, чтобы передавать и усиливать звуки.

А когда в суде происходит что-то особенное, наступает тишина.

Только это такого рода тишина, которую вы никогда раньше не слышали. Как будто все это показывали по телевизору и кто-то вдруг вырубил звук. Это происходит внезапно. И это не просто отсутствие звука. Это звук в минусе. Как будто космический вакуум высосал из комнаты все акустические частицы. Становится так гнетуще тихо, словно сама тишина обладает весом.

Если во время судебного разбирательства воцаряется такое величественное молчание, остается только одно – сидеть и наслаждаться им, пока оно длится, поскольку обычно это означает, что вы только что выиграли свое дело или хотя бы какой-то важный его этап.

«Гадство», – нацарапал Гарри в своем блокноте.

Ничего нам тут не светило.

– Профессор, в начале своих показаний вы описали эти пятна крови как брызги. Что вы имели в виду под словом «брызги»? – спросил Уайт.

– Судя по размеру и форме пятен, – ответил профессор, – они могли появиться в результате разбрызгивания крови – когда на образовавшие их капли действовала не одна только сила тяготения.

– Благодарю вас, профессор Джонсон. Больше вопросов не имею.

Я медленно поднялся, нацелившись взглядом на заметки Гарри, лежащие перед ним на столе. Коротко глянул на профессора Джонсона, после чего произнес: