Книга Всегда подавать холодным, страница 80 – Макс Гаврилов

…Сергей застал Жиля за обедом. В гостиной был накрыт стол, Монтрэ отдавал должное огромному венскому шницелю с артишоками и домашним сыром, при виде вошедшего Сергея он распорядился подать еще приборы.

– Bonjour, Serge![40]– улыбнулся он, вытерев губы салфеткой. – Dînez avec moi![41]

– S‘il vous plaît, Montreux, parlez en russe. J’ai appris le français depuis longtemps[42]. – Сомов опустился на стул напротив и налил себе бургундского, затем выпил бокал залпом.

– У вас что-то случилось? В обед столько пьют либо по случаю, либо с расстройства. – Он сделал глоток и вопросительно посмотрел на Сомова.

– У меня к вам очень серьезный разговор, Монтрэ. Даже более того, просьба.

– Просьба? Я думал, мы вчера уже покончили со взаимными просьбами, Серж.

– Послушайте, Жиль, ведь вы были в схожих обстоятельствах… Вам тоже приходилось бежать из страны, в которой вы родились.

Монтрэ побледнел и перевел взгляд в окно. Несколько секунд он смотрел на серые облака отсутствующим взглядом, затем тихо проговорил:

– Продолжайте, что вам угодно?

– Вы ведь до сих пор являетесь подданным Французской империи?

– Я до сих пор являюсь подданным Франции.

– И у вас имеется паспорт?

– Я решительно не понимаю ваших вопросов, Серж! Разумеется, у меня есть паспорт! – Монтрэ начинал раздражаться. – Паспорт, который не признаёт в Европе одна-единственная страна – Франция. – Он расхохотался. – Хотя, если маркиз де Монтрэ, то есть я, обратится к императору за получением паспорта империи, думаю, ему не откажут. Только сначала повесят.

– Как это – повесят? – машинально спросил Сомов.

– За шею, мой друг, – улыбнулся Жиль и сделал еще изрядный глоток. – За Маркизом де Монтрэ волочится слишком пушистый хвост еще со времен Директории[43].

– Но в России ваш паспорт действителен?

– Абсолютно. Как и везде, где толпа не орет «Vive L’Empereur!»[44].

– Я прошу вас, Монтрэ, отдать его… мне.

– Кого это – его?! – опешил Жиль. – Паспорт?!

– Да.

– Вы… Вы в своем уме, Серж?

– Абсолютно, – холодно повторил Сомов за майором. – Вы отдадите мне паспорт, я покину по нему милую моему сердцу, но так жестокую ко мне родину, а вы спустя какое-то время заявите о его пропаже. Ну или краже, это как вам удобней.

Монтрэ барабанил пальцами по крышке стола. Мозг бывалого игрока просчитывал варианты. Сомов, понимающий, что нельзя сейчас делать длинных пауз, продолжал:

– Мы примерно одного возраста, внешне тоже схожи, описание наверняка подойдет! Что там еще? Рост? Цвет глаз? Вероисповедание?

– Все сходится, это верно, – проговорил Монтрэ. – Я никогда об этом не думал, Серж, но ведь мы действительно похожи.

– Подумайте, Жиль, ведь вы ничем не рискуете! Взамен я даю слово… – Сомов осекся, но затем продолжил: – Слово дворянина, что вы никогда больше меня не увидите.

– Оставьте, Серж… Мне не так противно ваше общество.

Монтрэ встал и подошел к открытому окну. На улице дворник мерно работал метлой, огромный серый пес сидел в тени у раскидистой рябины и лениво следил за его работой. Отчего-то вспомнился Париж… Цветущие каштаны на Марсовом поле, их фамильный особняк у церкви святого Роха, в двух шагах от Лувра и сада Тюильри… Отец, добрый и сердечный человек, Жиль очень любил их верховые прогулки и хорошо помнил отцовскую улыбку… Когда палач на площади Революции поднял над толпой его отсеченную голову, улыбка в последний раз осветила этот рушившийся вокруг мир… Странно, но Жиль тогда не плакал, не потерял сознания, не разразился истерикой. Он вдруг остро почувствовал смерть. В тот день умер не только отец. Умерла Франция, умерла прошлая жизнь, умер француз внутри самого Жиля.