Книга Всегда подавать холодным, страница 81 – Макс Гаврилов

Листва на деревьях пришла в оживление, тонкие занавески, почуяв движение воздуха, сначала зашевелились, затем начали раздуваться за спиной Монтрэ, образуя невесомую белоснежную мантию. С Балтики ветер гнал свинцовую тучу. Собирался дождь. Жиль медленно закрыл створки и повернулся к Сомову:

– Я согласен, Серж. А теперь попрошу вас оставить меня. Мне необходимо побыть одному.

Авдей сновал по террасе, расставлял на столе белоснежные чашки, выносил мед, баранки, теплые блины, вареные яйца и варенье. Извольский в короткие перерывы, когда лакей убегал на кухню, наслаждался звенящей, кристаллизованной утренней тишиной. Наконец на столе появился огромный самовар, Авдей снял с него трубу, и по террасе поплыл аромат сосновых иголок и смолянистых тлеющих шишек.

– Пожалуйте, ваше сиятельство! Свеженький, с душистыми травами! Федор Петрович с Николаем собирать изволили!

– Николай – это…

– Сын Федора Петровича, ваше сиятельство. Вы намедни изволили поздно прибыть, они с матушкой, Екатериной Александровной, уже опочивать удалились.

– Так… А где же теперь все?

– Так известно где, в церкви! – Авдей указал куда-то за спину. – Барин уже много лет заутреню не пропускает. Отец Сергий-то еще вчера уехал, неделю не будет в храме, так барин-то все одно не пропускает…

– А скажи-ка, любезный, давно ли ты служишь у барина? – Извольский встал и, скрестив руки, оперся на перила.

– Дык… Не служу я… Дворовый ведь. Родился, почитай, тут.

– Разумеется, братец… Я и хотел спросить, давно ли ты при барине, – улыбнулся Андрей. – Стало быть, давно. Долго ли женат барин-то, Авдей?

Авдей закатил глаза к потолку, видимо, подсчитывал. Затем его мысли трансформировались в невнятное бормотание:

– Николушке пятый… зима… сейчас… хм… Выходит, семь лет почти как, ваше сиятельство! Сразу в отставку и вышел Федор Петрович-то. Оно ведь и понятно, барыня уже в тяжести была, как из Петербурга-то возвратились! А в таком положении-то что? Только вот раздолье наше да свежий воздух надобен!

Разговорчивый Авдей завел пространную речь о здоровье, влиянии сельской жизни на самочувствие и о местных красотах. Извольский слушал вполуха. В восемьсот четвертом Ахте выпустили из крепости вместе с остальными, он тут же подал в отставку и уединился в имении. Женился. Родился сын. Более он отсюда не выезжает. Из семи человек, заточенных в крепости, совершенно точно мертвы четверо. Местонахождение еще двоих неизвестно. Что же произошло тогда, в восемьсот четвертом? Что за дело, по которому они все до сих пор оплачивают счета?

На двор въехал смуглый курчавый мужик в серой полотняной рубахе, подпоясанной тонким ремешком. Он ловко спрыгнул с лошади и подбежал к крыльцу.

– Ваше сиятельство, Федор Петрович вас у псарни дожидаются! Приказали, чтобы я проводил. Я Фрол, доезжачим у барина служу.

Извольский поднялся и натянул перчатки.

– Верхами поедем?

– Ежели изволите, ваше сиятельство. Можем и карету подождать, но там Екатерина Александровна с Николаем Федоровичем возвращаются. Можем до получаса потерять.

– Давай, братец, верхами. Так и дышится приятней. – Извольский передал Авдею шляпу, снял сюртук и оставил его на спинке стула. Из конюшни вывели гнедого красавца, Фрол уже сидел верхом на серой в яблоко кобыле. Взяли резво. Рысью прошли аллею, выехали к пруду, обогнули камышовую заводь, и взору Извольского открылось поле, изрезанное балками. Солнце рассеивалось рваными облаками, темные пятна их теней ложились на ржаное золотистое поле, затеняли черные обвалы балок, делали панораму драматично-инфернальной. Извольский видел из седла тонкую ленту дороги, уходящую к горизонту, пыльную светло-желтую артерию средь зеленых травянистых лугов. Вдалеке, там, где тени облаков не ложились на землю, торчал луковичный купол храма, белели по бокам от него каменные стены домов, чуть правее граф увидел мельницу. Гнедой, очевидно, хорошо знал дорогу, потому как едва пробежал заводь, взял в галоп и теперь несся по полю наметом. Извольский не стал натягивать поводья, доверился жеребцу и несколько минут наслаждался бешеной скачкой, пока гнедой, отведя душу, сам опять не перешел на рысь.