Книга Архонт северных врат, страница 97 – Макс Гаврилов

Бажин бросил на асфальт тяжелый ключ и зашагал к набережной. Метров через тридцать он остановился и положил чип от машины на асфальт:

– Как отцепишься, забери брелок! Приятного вечера!

Дорога до дома Берестова заняла минут сорок. На первый взгляд слабых мест в позиции Бажина не наблюдалось. У полиции есть вопросы к Берестову. Реальный обыск, скорее всего, будет возможен только после возбуждения уголовного дела, а оснований для этого нет – все предметы взялись ниоткуда, собственников тоже нет. Лебедев и теневые структуры, которые он представляет, к нему никаких претензий иметь не могут. Если Локшин не выкинет чего-нибудь экстраординарного, конечно! Немного погодя нужно просто позвонить Лебедеву, сослаться на изменившиеся жизненные обстоятельства и уволиться к черту, не влезая больше в эти грязные дела. Пусть хоть весь Эрмитаж с Третьяковкой в частные коллекции распродаст!

Бажин набрал код на входной двери и вошел внутрь. Мира лежала на диване и смотрела заплаканными глазами в пустоту.

– Ты разве не ушла наверх спать? – удивленно поднял брови Дмитрий. – Что случилось?

– Звонили из посольства… Отец умер в Нью Йорке… Сердце.

Наши дни. Санкт Петербург.

День выдался на удивление солнечным, хотя все прошедшие были очень обманчивы. С самого утра мог стучать по подоконнику дождь, потом вдруг прекращаясь, и до самого вечера было ясно. Могло быть и с точностью наоборот. Хейта сначала это порядком раздражало, затем он нашел это необычным, теперь же получал от такой переменчивой погоды удовольствие. Груз последних недель спал с плеч, его ночное приключение в особняке и эта девушка, так разумно разрешившая сложную и неоднозначную ситуацию с его, Хейта, проникновением в чужую собственность, – всё это стало пиковой точкой, апогеем, после которого он принял непростое решение. На весы упало всё – его чрезмерная усталость от вечных метаний из Флоренции в Монтекассино, утомительные перемещения за вещами, интересующими Ватикан, невыносимая рожа кардинала, с её вечным лицемерным и благонравным видом. Хейт устал. Пик его эмоционального напряжения пришелся на тот злосчастный выстрел в замке и осознание того, что Врата теперь для него закрыты. Эта роковая дисквалификация, рухнувшая на него так нежданно и так безжалостно, самым удивительным образом заставила посмотреть на своё существование под совершенно другим углом. По какой-то странной инерции он еще катился по колее привычной жизни, думал, как ему выйти на человека, лишившего его долгожданного ключа к разгадке «Деятеля», перебирал в голове варианты возвращения доступа к Вратам, прикидывал шансы на успех, но в глубине, где-то внутри себя, он чувствовал нарастающее желание закончить эту бесконечную гонку. Точку в его размышлениях поставил второй выстрел, там, в Стамбуле. Кардинал Фурье, много лет будучи Хейту неприятным, превратился в человека, вызывающего отвращение. Леваль всегда терпеть не мог никакого насилия, искренне верил в превосходство разума над грубой силой, и тем больнее для него оказалось убийство Олега, человека, виновного лишь в том, что судьба распорядилась сделать его Архонтом, избранным для чего-то большего. Словно многолетняя пелена спала с глаз Хейта в тот вечер. Он вдруг ясно ощутил, что в делах, непосредственным участником которых он является, ставки чрезвычайно высоки. В ночь, когда он пришел в себя связанным, с залепленным липкой лентой ртом, Хейт мысленно был готов к смерти. Еще слишком свежа в памятибыла картина мертвого тела Олега, упакованного в черный пластиковый мешок. Такой исход был, по его мнению, чрезвычайно логичен и находился строго в канве происходящих событий. Тем не менее, ему не только оставили жизнь, его освободили, и этот факт ментально сближал его с этой девушкой… Мира, кажется? «Неприятие насилия, основанное на убежденности в превосходстве разума над силой». Звучит патетично, но в этом случае вполне уместна патетика. Тем утром он решил, что по мере сил поучаствует в её поисках. А еще он решил, что больше не работает на Ватикан. Тогда же он вставил в смартфон новую сим-карту, купленную в аэропорту, и тут же набрал кардинала Фурье.