Книга Последняя граница, страница 148 – Алистер Маклин

Полковник Хидаш некоторое время молча смотрел на него, потом слабо улыбнулся. Рейнольдс мог поклясться, что улыбка его была немного грустной.

– Причин для этого много, капитан Рейнольдс, но нет ни одной, которая убедила бы вражеского агента, засланного с Запада.

Все дело оказалось в слове «Запад», но Рейнольдс понял это лишь много позже. Он знал только, что вдруг отчего-то открылся затвор шлюза, выпустив в его сознание поток картин и воспоминаний – картин того, как Янчи разговаривает с ним в своем будапештском доме, в мрачной камере мучительных пыток тюрьмы «Сархаза», в деревенском доме, когда на его лицо падал свет огня, и воспоминаний о том, что говорил Янчи, что он настойчиво повторял снова и снова со страстной убежденностью, которая вбила некоторые идеи в его сознание так глубоко, как Рейнольдс никогда не мог бы ожидать. Рейнольдс сознательно, отчаянно вытеснил из головы все, о чем говорил Янчи, все мысли и картины. Он выдвинул карабин еще на шесть дюймов вперед.

– Полковник Хидаш, встать!

Хидаш поднялся, стоя лицом к нему, свесил руки по бокам и внимательно смотрел на карабин.

– Ну что, полковник Хидаш, чисто и быстро?

– Как вам будет угодно. – Он поднял глаза от побелевшего указательного пальца Рейнольдса и встретился с его взглядом. – Я не стану вымаливать для себя то, в чем было отказано многим из моих жертв.

Еще долю секунды Рейнольдс продолжал усиливать давление на спусковой крючок, но затем, словно что-то щелкнуло у него внутри, он расслабился и отступил на шаг. Белое пламя гнева продолжало гореть в груди, гореть так же ярко, как и прежде, но при этих последних словах, словах человека, совсем не боящегося умереть, он почувствовал, как горечь поражения разливается в нем с такой силой, что Рейнольдс ощутил во рту ее вкус. Когда он заговорил, его голос был напряженным и хриплым, как будто принадлежал не ему, а кому-то другому:

– Кругом!

– Спасибо, нет. Предпочитаю умереть так.

– Кругом, – свирепо повторил Рейнольдс, – или я разобью вам коленные чашечки и разверну вас сам.

Хидаш посмотрел на его лицо, увидел, что Рейнольдс непреклонен, пожал плечами, смиряясь с неизбежным, отвернулся и, когда приклад ударил его по затылку, без единого звука рухнул на стол. Некоторое время Рейнольдс смотрел на упавшего полковника, потом выругался с горькой яростью, направленной не на Хидаша, лежащего перед ним, а на самого себя, повернулся и вышел из фургона.

Когда он спускался по ступенькам, его охватило чувство пустоты, едва ли не отчаяния. Он уже не особенно старался не выдать своего присутствия, ярость внутри его все еще не нашла выхода, и, хотя Рейнольдс не признался бы в этом даже самому себе, он обрадовался бы возможности направить карабин на людей из ДГБ, которые сейчас находились в другом грузовике, и без всяких угрызений совести расстрелять их, когда они высыпали бы наружу, а за ними горел бы свет, так же как они застрелили жену Янчи в проеме двери в доме паромщика. Вдруг он замедлил шаг, остановился и замер: до него только сейчас дошло то, что он должен был понять еще несколько минут назад, если бы не был так увлечен сведением счетов с полковником Хидашем. В коричневом грузовике было не просто тихо – там было подозрительно тихо.

Рейнольдс добежал до борта грузовика и прижался к нему ухом. Ничего не было слышно, вообще ничего. Он подбежал к задней двери, распахнул ее и заглянул внутрь. Ничего не видно, внутри кромешная тьма, но ему и не нужно было ничего видеть: грузовик пуст, никто там не шевелился, даже не дышал.