Книга Последняя граница, страница 85 – Алистер Маклин

Рейнольдс удивленно покачал головой:

– Он просто чудо! Одному богу известно, как ему удалось сделать все это за один день. Он, что, взял отпуск, чтобы сосредоточиться на наших делах? – Рейнольдс взглянул на Янчи, стараясь не допустить, чтобы на его лице отразилось хоть какое-то чувство. – Что вы думаете?

– Мы туда поедем, – тихо ответил Янчи. Он смотрел на Рейнольдса, но тот знал, что Янчи обращается к Юле. – Если есть еще хоть какая-то надежда на хорошие новости из Швеции, мы поедем туда. Он старый человек, и будет бесчеловечно, если он умрет вдали от своей жены, от родины. Если мы не поедем… – Он замолк и улыбнулся. – Знаете, что скажет мне Господь – или, может, я удостоюсь увидеть только апостола Петра, – знаете, что скажет мне апостол Петр? Он скажет: «Янчи, у нас нет для тебя места. Ты не можешь ждать от нас доброты и милосердия – разве ты был добр и милосерден к Гарольду Дженнингсу?»

Рейнольдс смотрел на него и думал о том, как он раскрыл себя прошлым вечером – человек, для которого сочувствие к ближнему и вера во всеобъемлющее неземное сострадание являются краеугольными камнями существования. Он знал, что Янчи пытается кого-то обмануть. Он бросил взгляд на Юлю. Она понимающе улыбалась, а потом он увидел под сложенной козырьком рукой ее взгляд и понял, что она тоже не поддалась обману: глаза ее были темны, в них застыла печаль и какое-то оцепенение.

«…по окончании конференции в Париже сегодня вечером будет опубликовано официальное заявление. Ожидается, что министр иностранных дел вылетит на родину сегодня вечером – прошу прощения, завтравечером – и доложит о результатах кабинету министров. Пока неизвестно…»

Щелкнул выключатель радиоприемника, голос диктора смолк. Некоторое время никто не смотрел друг на друга. Наконец тишину нарушила Юля, ее голос был неестественно спокоен и даже безразличен:

– Ну вот, это оно, правда? Это же условные слова, которых так долго ждали. «Сегодня вечером – завтра вечером». Парень свободен, он в Швеции, в безопасности. Так что сразу же и поезжайте.

– Да. – Рейнольдс поднялся. Теперь, когда им наконец дали зеленый свет, он не почувствовал ни облегчения, ни душевного подъема, которых ожидал, – только некое оцепенение, как в глазах у Юли в ту ночь, и странную тяжесть на сердце. – Если мы об этом знаем, то и коммунисты тоже наверняка знают. Его могут в любой момент отправить в Россию. Мы не можем терять время.

– Вы правы. – Янчи надел шинель – как и на Рейнольдсе, на нем уже была форма, та, что прислал Граф, – и натянул перчатки. – Милая, пожалуйста, не беспокойся о нас. Просто сутки побудь в нашем штабе – и не езди через Будапешт.

Он поцеловал дочь и вышел в темное, холодное утро. Рейнольдс замешкался, полуобернулся к Юле, увидел, как она отворачивается и смотрит в огонь, и ушел, не сказав ни слова. Забираясь на заднее сиденье «опеля», он мельком увидел лицо Казака, садившегося в машину следом за ним: тот сиял улыбкой от уха до уха.

Три часа спустя под темным, низко нависшим небом, отяжелевшим от снежных туч, Шандора и Казака высадили на обочине дороги, неподалеку от трактира в деревне Петоли. Доехали они сюда без происшествий. Блокпостов, мимо которых они рассчитывали проезжать, на дорогах не было. Коммунисты очень уверены в себе, и у них есть для этого основания.