Книга Убийство перед вечерней, страница 108 – Ричард Коулз

Дэниел перестал следить за ходом разговора и обдумывал не список гостей, а ход праздничной службы. Под какой гимн невеста зайдет в церковь и под какой новобрачные будут выходить из нее? Нужно что-то, что бы ассоциировалось с ее канадским происхождением, но в голову ему лезла только «Песня дровосека» из «Монти Пайтона» [148]и песня из оперетты про курсантов в викторианском Онтарио [149], «Прощай, о тыквенный пирог», которую их школьный учитель, любитель таких диковинок, исполнял на праздниках. Ни одна из этих песен не сочеталась со Службой святого бракосочетания из «Книги общей молитвы» – Дэниел был уверен, что Бернард будет настаивать на этой службе, хотя сам он всегда служил по редакции 1928 года, совершенно чудесной и вызывающей у прихожан меньше неловкости (например, там было опущено упоминание о том, что брак установлен «во избежание блуда»). Строго говоря, эта редакция была неофициальной, поскольку палата лордов отказалась принять легализующий ее закон: она стала жертвой той эпохи, когда дела церковные вызывали бурные споры в парламенте.

– Гениально! – сказал Хью. Одри предложила назначить свадьбу в один из дней, когда в Атланте проходят важные светские мероприятия, чтобы в этот день у Венди были другие планы, которые никак не получится отменить.

– Если они и в самом деле так амбициозны, как вы утверждаете, – сказала Одри, – то таких дней у них в календаре должно быть множество, целые месяцы. Только вот как узнать, когда именно?

– Надо спросить Гонорию, – сказал Хью. – Она точно знает кого-нибудь, кто это знает. – Он явно обрадовался. – Хорошая у вас команда, Дэниел. Вы и ваша мама отлично решили эту проблему.

Дэниел никогда бы не назвал себя с матерью одной командой – и уж тем более командой, занимающейся решением брачных вопросов, но вынужден был признать, что Одри и впрямь знает толк в таких делах. Насколько легче, подумал он, было бы ему в Белгравии общаться с невестами и их матерями, если бы она была на подхвате.

И тут Космо, успевшего незаметно съесть четыре половинки батончиков «Юнайтед», стошнило рядом с ксероксом.

Дора и Кэт тоже пили кофе, причем не в «Цветах», а у себя на кухне в маленьком коттедже, окна которого выходили на ручей, текущий посреди деревни. Вместе с ними за столом сидел Тео и чесал Скэмперу брюхо – пес перевернулся на другой бок, не в силах противостоять тому вниманию, которое Тео изливал на него столь же щедро, как придворные тюдоровской эпохи изливали потоки лести на своего государя.

– Вот в этом вы непохожи, – сказала Кэт. – Ректора Скэмпер на дух не переносит.

– Кэт, это он его собак на дух не переносит, а не самого ректора.

– Правда? А кто у нас такой озорник? – сказал Тео и еще усерднее потер Скэмперу брюхо. – Хорошо тогда, что я их не взял.

– Взяли бы – он бы вас и на порог не пустил.

На слегка заржавелой, шаткой плите пыхтела кофеварка, и крепкий, горьковатый кофе, такой, как любили сестры, гейзером поднимался в верхний резервуар.

– Дэниелу, наверное, нравится ваш кофе?

– Ему больше нравится кофе в городе, в бывшем общинном доме. Там сейчас открыли буфет, поставили кофемашину и делают капучино, как он любит.

– Вы часто его видите?

– Да все время, – сказала Кэт. – Мы ж люди воцерковленные. Да и потом, Чемптон – такое место, тут, даже если захочешь, негде спрятаться.