Книга Убийство перед вечерней, страница 81 – Ричард Коулз

В той прямоте, с которой Анджела это говорила, было что-то неприятное, едкое; сама она считала прямолинейность своим достоинством, но окружающие далеко не всегда были того же мнения.

– Приходится иметь дело с тем, что имеем.

– Но, Дэниел, целых два убийства за две недели. Не многовато ли для английской деревни, будь это даже деревня Сент-Мэри-Мид [113]? Да что, в конце концов, происходит?

– Человеческая природа. Вернее, бесчеловечность, которая тоже в человеческой природе. От нее никто и нигде не застрахован.

– От этой конкретной бесчеловечности пострадали мы, прямо здесь, из-за нее погиб мой отец. Я желаю знать, кто это сделал, и хочу, чтобы он был наказан. Пусть теперь он страдает. Простите, но я правда этого хочу. До этого дня я никогда не была сторонницей смертной казни. Вы знаете, что чувствует приговоренный к смерти?

– Когда я учился, меня послали на практику в Винчестерскую тюрьму. Мне едва исполнилось двадцать. Один из заключенных был осужден за убийство. Он ограбил и убил фермера – унес фунтов пять, кажется, – и за это его приговорили к смертной казни. Я помню, что накануне повешения мы с ним играли в шашки и он еще пошутил насчет того, что надо бы провести матч-реванш. На самой казни я не присутствовал – даже если бы это разрешалось, капеллан бы меня не пустил, но это и не разрешалось. Однако капеллан мне все подробно рассказал. Рассказал про страшную унылую камеру приговоренного, про заботливого палача, про белый колпак, про рычаг, похожий на те, которыми переводят стрелки на железной дороге. Ровно в восемь крышка люка провалилась с глухим стуком, и веревка приняла вес осужденного. До сих пор помню этот рассказ.

– Вот именно этого я и желаю тому, кто убил моего отца.

Когда Дэниел вернулся в церковь, еще не стемнело. Певчие пока не явились репетировать вечерню – Дэниел и хотел прийти до них, чтобы почувствовать, каково теперь в церкви, убедиться, что тени и отзвуки страшного убийства покинули ее. Он вспомнил, как однажды в Лондоне к нему в церковь зашел один румын и ужаснулся, обнаружив там Космо и Хильду: в его стране собак не пускали в храм, чтобы не осквернить святыню, а если они случайно туда забредали, требовалась особая освятительная молитва. Примерно то же ощущение испытывал и Дэниел, стремясь поскорее попасть в церковь: ему хотелось исправить, очистить и заново освятить это пространство. Он, как прежде, прошел на свое место, помолился и потом посидел молча, глядя, как солнечные лучи пробиваются через витражные окна алтаря. Одно из окон было особенно ярким (сообразно вкусу своего создателя и духу эпохи) и своей цветовой гаммой напоминало Дэниелу мультик про Тома и Джерри, хотя, конечно, художник не мог предвидеть этого сходства. Цвета были чистые и насыщенные, стекло лишено тех недостатков, которые придавали соседним окнам ненужный блеск и излишнюю зернистость. Это окно отбрасывало на стену разноцветное пятно света, которое медленно ползло по штукатурке – медленно, как отблески рассвета: увидеть это движение было невозможно, но, если ненадолго отвернуться, обнаруживалось, что пятно сдвинулось. Это напоминало игру «По следам бабушки» [114].

Прошедшие недели были невероятно беспокойными. Дэниел чувствовал, что беспокойство охватывает не только его прихожан, но и его самого, нарушая то равновесие, которое он обычно поддерживал в душе молитвенной дисциплиной. Дисциплина эта, помимо прочего, подразумевала регулярность, и Дэниел чувствовал, что, на время лишившись церкви, он словно бы отключился от привычного ему размеренного молитвенного ритма. Внутренняя неустроенность резонировала с неустроенностью в приходе, который после двух жестоких убийств весь так и бурлил. Дело было не только в том, что люди испытывали шок и боль от внезапных утрат: свершившиеся преступления словно бы нарушили пульс общины, и он сделался неровным, прерывистым. Споры о туалете, о дежурствах в цветочной гильдии и парковочных местах стали вдруг яростнее и невыносимее, по мере того как росло чувство угрозы. Кроме того, на разных людей трагедия действовала по-разному. Сестры Шерман притихли и замкнулись в себе, Бернард стал угрюмей, а Алекс, наоборот, оживился, с жадностью впитывая атмосферу раздрая, как растение впитывает капли дождя.