Книга Мутные воды, страница 122 – Дженнифер Мурхэд

Он ставит свою чашку на стойку и поворачивается лицом ко мне.

– Она была больна не в этом смысле. Не по твоейчасти. Она просто была болезненным ребенком. И этослучилось до того, как ты в последний раз приехала сюда на лето.

Я снова тянусь к его руке, и на этот раз он позволяет мне коснуться ее.

– Трэвис, почему мы никогда не говорили о ней?

– Моя мать запрещала нам говорить о ней. К тому времени мой отец постоянно пил и смирился с ее решением. Потом моя мать не позволила патологоанатому забрать ее. Схватила отцовское ружье и заявила, что убьет любого, кто придет за ее девочкой.

– Должно быть, это было ужасно для всех остальных в доме.

– Было. – Трэвис продолжает: – Моя мать подала заявление в Комиссию по обустройству кладбищ Луизианы – чтобы нам позволили сделать могилу на нашем участке. Местное регистрационное бюро выдало разрешение. Моя сестра была похоронена. А мы все продолжили жить своей жизнью, не говоря ни слова. Именно так, как хотела моя мать. А спустя несколько недель она снова завела речь об Эмили, настаивая на том, что моя сестра сбежала. Продолжала твердить, что та вернется. Это просто сводило с ума.

– Мне очень жаль. – Я делаю паузу, затем спрашиваю: – А твой отец? Он тоже похоронен там?

Трэвис издает короткий хриплый смешок.

– Нет. Мать сказала, что земля, где лежит Эмили, священна. И пьяницы туда не допускаются.

– Ох, Трэвис…

Его лицо не выражает ничего, но он не может обмануть меня. Под этой бесстрастностью таится невыразимая скорбь, и я гадаю, как ему удается скрыть ее. Но, конечно же, я могу это понять. Я точно так же скрывала скорбь всю свою взрослую жизнь. Годы и годы практики.

– Может быть, мы все-таки минутку потолкуем о твоих братьях? – Я стараюсь говорить тихо, не провоцируя конфронтации. – В особенности о Дойле. Как ты считаешь, он не мог проследить за нами той ночью, когда я утопила ту машину? У меня хорошо развиты инстинкты. Это часть моей работы, моей карьеры. Мне кажется, Дойл что-то скрывает.

– Что? – Трэвис смеется. – Ты шутишь, Уилла? Дойл не имеет к этому никакого отношения. Ты переходишь черту.

Он прав. Я перехожу черту, но что-то из того, что сказала Рита, не дает мне покоя.

– Почему твоя мать вдруг стала говорить об Эмили так, как будто та сбежала из дома?

Трэвис окидывает взглядом кухню, потом снова смотрит на меня.

– Потому что Эмили действительно сбегала из дома. Много раз. – Он трет ладонями лицо. – Но я всегда возвращал ее. – Он смотрит в сторону и вздыхает. – Кроме того последнего раза.

– В тот последний раз ее нашел Дойл, – напоминаю я.

– С кем ты разговаривала? – интересуется он.

– В чем была причина ее смерти?

Он пристально смотрит на меня, его челюсть двигается из стороны в сторону.

– Послушай, я знаю, какие слухи ходят о моей матери, ясно? Но это просто слухи. А теперь ты хочешь пустить слух о моем брате.

– Трэвис, нам нужно поговорить об этом.

– Нет, не нужно. – Он отлепляется от стойки, и я провожаю его до выхода. Я останавливаюсь на крыльце, а он сбегает по ступенькам под дождь. Потом останавливается и оглядывается на меня. – Пожалуйста, Уилла, оставь мою семью в покое.

* * *

Я паркуюсь на обочине Ривер-роуд и выключаю двигатель. Уже темно. Дождь прекратился. Я убеждала себя не приезжать сюда. Здесь небезопасно. И все же я оказалась здесь, проигнорировав собственный здравый смысл, ускользнув в ночь – чтобы завершить кое-что, очистить душу, пока не иссяк порыв, толкающий меня на это. И здесь – лучшее место для этого. Не говоря уже о том, что сейчас – лучшее время. Никаких свидетелей.