Книга Охота на волков, страница 110 – Валерий Поволяев

– Так то – совковая пора, – пробормотал Рябой, – она канула в прошлое. Следа даже не осталось. А новые времена – это новые нравы.

– Новые времена со старой дисциплиной, – жестко произнес Шотоев, – и лозунг у нас старый: «Пьянству – бой!» Пойдешь в отпуск – зальешься водкой хоть по самые уши… Если кто-то не согласен с этим совковым правилом, то… – Шотоев не сдержался, стукнул кулаком с зажатой в нем утиной костяшкой по столу, костяшка выскользнула из сжима и воткнулась в бок тарелки, – то тому человеку я не завидую.

Взгляд у Шотоева сделался беспощадным. Бобылев, на лице которого ничего не изменилось – как было оно угрюмым и сосредоточенным, так темным, недобрым и оставалось, – обхватил Шотоева за плечо, словно бы одобрял то, что тот несколько минут назад излагал, принюхался: а не попахивает ли от шефа коньяком?

От шефа попахивало. Здорово попахивало. И пил он, конечно, не какую-нибудь дешевую сивуху, сучок рыжего цвета, разливаемый в местных бойлерных по коньячным бутылкам, а пил настоящий «Арарат» по тридцать долларов за бутылку, который по вкусу и мягкости не уступает коньяку французскому.

Это что же, выходит, всем пить нельзя, а одному можно? Но ведь всякий шеф, командир, обязан быть примером, первым должен отказаться от спиртного… Ну Шотоев, ну чеченец с обсыпавшейся горы, с которой хорошо поливать долину мочой, – на лице Бобылева ничего не дрогнуло, хотя внутри вспыхнул недобрый огонь, – но Бобылев умел брать себя в руки не только в таких простых ситуациях, как эта, – даже тогда, когда внутри не оставалось ни одного спокойного места, все кричало, оглушало болью, тряслось и путь оставался только один – на кладбише, Бобылев справлялся с собою.

«Это чего же ты делаешь, с-сука, – глядел спокойно и доброжелательно на Шотоева, – позволяешь себе то, чего ни один вор в законе допустить не может? Неужели рушатся ценности, которые уважают во всякой зоне, где бы она ни находилась? А ведь рушатся, благодаря тебе и тебе подобным…»

Шотоев что-то почувствовал и насторожился.

– Ты чего?

– Ешь, ешь, – ласково проговорил Бобылев, – через две недели утки пройдут, охотничий сезон закончится и уже вряд ли удастся отведать такой еды.

– А зазимовать они у нас не могут?

– Могут. Но нынешняя зима обещает быть суровой, поэтому вряд ли они задержатся, уйдут дальше на юг, через море, – в Турцию, в Иран.

– Досадно. Такую еду употреблял бы каждый день. За нее никаких денег не жалко.

– Если, конечно, они шуршат в кармане, – не выдержав, вставил Рябой.

Шотоев даже не покосился в его сторону: Рябой был в их раскладе карт обычной «шестеркой», а Шотоев… Шотоев – «туз». Расстояние от шестерки до туза в любой колоде такое далекое и так трудно его преодолеть, что иные жизнь на это кладут и все равно дальше банальной восьмерки или девятки не уходят.

– Так это что ж, утка у нас на зиму совсем не остается?

– В теплые зимы, бывает, задерживается, сбивается в стаи на лиманах, а кормиться в темноте, уже вечером, летает на старые кукурузные поля.

Некоторое время молчали. Наконец Шотоев вытер носовым платком губы, протер блесткие от жира пальцы, бросил платок в опустевшее блюдо.

– Ну что, господа, поели? А раз поели, то давайте готовиться к новой операции.

– Снова тряхнем какого-нибудь разжиревшего Буратино? – спросил Пыхтин.