Книга Охота на волков, страница 301 – Валерий Поволяев

– Не могло, – отверг такое предположение подполковник. – Мы по Бобылеву собрали всю информацию, какую только можно было собрать. Так вот – плавает он, как топор. Барахтается по-собачьи, по-бабьи, выгребает кое-как, но на большее не способен. И тем более не способен проплыть двести метров под водой.

– Мда, – поразмышляв немного, согласился Лысенко, – значит, бандита не стало.

Отрядили два десятка омоновцев на прочесывание камышей, те прошлись по зарослям частой гребенкой и также ничего не нашли. Командир омоновцев майор Кузьмин лишь недоуменно разводил руки в стороны и повторял слова прокурора:

– Мистика какая-то!

– Может, под корягу где-нибудь затянуло? – предположил Лысенко. – Зацепился рубахой за сук и не может всплыть?

– После такого взрыва одежды на нем вообще не должно остаться, – сказал Головков, – взрыв содрал с него все целиком, плавает теперь этот деятель голый… – Он глянул на Лысенко и понял, о чем тот сейчас думает – о следственных экспериментах.

В суд по делу о банде надо будет представить неопровержимые доказательства и если тело Бобылева не будет найдено, могут возникнуть сложности. Пока не всплывет какая-нибудь полугнилая бобылевская косточка.

– Не огорчайся, – сказал Головков прокурору, – еще не вечер…

Подполковник оказался прав: через четыре дня тело Бобылева было найдено в шести километрах от хутора, оно выплыло на длинную и острую, словно средневековый меч, косу, – страшное, изуродованное, с лопнувшими глазами и одной рукой, – вторая рука, та, в которой он держал «лимонку», была оторвана. Вместо живота у Бобылева зияла дыра – взрыв выдрал у бывшего технического директора «Горной сосны» живот целиком вместе с тем, что находилось внутри, вырубил кусок позвоночника вместе с мышцами.

Повидавшего немало страшного в жизни Головкова даже передернуло, когда он увидел труп. Подполковник приказал:

– Провести экспертизу, составить протокол, сфотографировать на черно-белую пленку и – зарыть!

Тем же вечером он поехал домой пораньше – впервые за последнее время. Осень по-прежнему продолжала дружить с летом и отворачивала лицо от зимы, хорошая погода радовала людей.

Федотыч неспешно крутил баранку, аккуратно объезжал рытвины, ругался, ни к кому конкретно не обращаясь: «Вот окаянные, совсем про дороги забыли», обращал внимание на девчонок, попадавшихся в пути – видно, в молодости он был охотником-промысловиком по этой части, щурился, ловя глазами красноватые печальные лучи заходящего солнца, и вдруг приподнялся на сиденье:

– Гляньте-ка, товарищ подполковник, впереди наша Жанка с прокурором под ручку идет! – Он ткнул в пятнистый от неровного вечернего света тротуар.

Прокурор шел с Жанной не под руку, Федотыч ошибся, он держал ее за руку и бережно, словно царицу, вел по исщербленному жалкому тротуару в будущее. Подполковнику сделалось неловко – будто подсмотрел что-то в замочную скважину, – и сказал водителю:

– Давай-ка, Федотыч, съезжай в проулок, не будем беспокоить молодых людей, – и когда машина свернула в мрачноватый, с высокими заборами проулок и едва не застряла в глубокой, в половину колеса яме, добавил: – Бедный Ерохов, ему здесь совершенно ничего не светит.

– Да, товарищ подполковник, – согласился с шефом Федотыч, – напрасно он обламывает здешние цветники.

– Не только цветники – дорогие розарии, – уточнил Головков, потом примирительно произнес: – Жанна стоит этого.

– Ну, Жанка, ну, Жанка! – Федотыч восхищенно покрутил головой и перешел на шепот: – Йэх, сбросить бы мне годков тридцать! – Он снова покрутил головой и сладко причмокнул языком.

Впрочем, даже если бы Федотыч сбросил не тридцать лет, а все сорок или сорок пять, у него все равно не было, как и у Ерохова, ни одного шанса покорить Жанну.

Подумав об этом, подполковник устало закрыл глаза. Ему хотелось домой, очень хотелось домой… И чем быстрее – тем лучше.